- Я знаю тебя, - сказал он, продолжая удерживать мои руки. - Знаю слишком хорошо.

- Не говори так, словно я какая-то глупышка, которую нужно опекать и к которой нужно быть снисходительным.

- Да, ты права. Извини меня.

- Максим...

- Ты совершенно права.

- Это просто...

- Я знаю.

- Что ты знаешь?

- Коббетс-Брейк, - произнес он задумчиво. - Странное имя. Кто был Коббетс, что ты можешь предположить?

Однако я не ответила. Мне не хотелось заниматься праздными домыслами, как это делают, проезжая какой-нибудь иностранный город, который не так уж и интересен. Мы собираемся уехать, мы никогда больше не увидим этот дом. И это все. Вероятно, было бы гораздо лучше, о Господи, если бы мы вообще его не видели, подумала я.

- Ты права в отношении чая, - сказал Максим.

- Это не так уж важно.

- Да, хотя, признаюсь, я бы не отказался сейчас от чая.

- Прости, это моя вина.

- Почему?

- Мы слишком долго пробыли здесь. Ты должен был мне сказать... заставить меня двинуться в путь.

- Я не хотел этого делать. А сейчас, поскольку чая не будет, мы должны распорядиться временем с большей пользой.

- О чем ты?

Он отпустил мои руки и завел мотор.

- Мы проезжали ферму, помнишь? Примерно в четверти мили от перекрестка, перед тем как заблудиться. Она называлась Хоумфарм. Рискую предположить, что если мы там остановимся и попробуем расспросить хозяев, они смогут рассказать тебе все, что ты хочешь знать об этом доме.

Хозяева предложили нам чаю, крепкого сладкого чаю, и подали его в лучшем фарфоровом сервизе, принесенном из гостиной, вместе с ломтиками теплого хлеба с маслом. Нас встретили радушно, сказав, что гости у них бывают редко, что здесь тихо, всегда тихо. Мне это очень по душе, едва не сказала я, мы люди тихие, мы привыкли к тишине. Максим беседовал с фермером об урожае и об овцах, о молочном стаде, о ренте и об охоте, прохаживаясь по ферме и по полю. Я подумала, что он счастлив, в Мэндерли он всегда любил ходить с Фрэнком к арендаторам, посещать фермы и коттеджи, интуитивно чувствовал, как надо разговаривать с людьми, в отличие от меня легко находил с ними общий язык.

Я осталась с миссис Пек на кухне, ела вкусный хлеб, грела руки о чашку с чаем, чувствуя себя счастливой оттого, что все складывается как нельзя лучше. Я знала это. На дворе кудахтали, клюя зерно, куры, среди них топтался годовалый малыш, вполне уверенно чувствующий себя на ногах. Мы будем часто приезжать сюда, подумала я, это наши будущие соседи. Я буду привозить сюда детей, и они узнают все о животных, научатся кормить свиней, будут выходить на луг с ягнятами.

Миссис Пек налила мне еще чаю, наполнила кастрюлю кипятком из чайника и, пока разговаривала со мной, все время что-то делала.

- Потом люди ушли на войну, - рассказывала она, - стало гораздо труднее, остались только мальчишки. Какое-то время у них жили военнопленные из лагеря Это были итальянцы, ни слова не знали по-английски, и только один или двое хотели хоть что-то выучить. Должно быть, у них был шок оттого, что они далеко от своей страны, и они чувствовали себя брошенными на произвол судьбы.

Да, подумала я, мне нетрудно их понять.

- Один из них попробовал выращивать виноград, может, вы его видели, и виноград стал расти, сбоку, под прикрытием старой стены. Но гроздья были маленькие и горьковатые, понимаете...

- А они собираются вернуться снова и привести в порядок дом?

В кухне тикали часы - громко, в такт с ударами моего сердца.

- Старая пара? Нет-нет. Я видела, что они уже не в состоянии вести хозяйство, задолго до того, как они сами это поняли. Сказать им об этом я не могла, это не мое дело. Они должны были сами это понять.

Миссис Пек сидела за кухонным столом напротив меня - красивая женщина с пышными светло-каштановыми волосами и крупными чертами лица.