Мы выехали на рассвете, когда над клочьями тумана поднялось солнце. Я сидела, глядя перед собой, не имея сил бросить взгляд на каменные домики вокруг площади. Никого из местных жителей не было, если не считать полноватой официантки, которая накрывала столы для завтрака. Я заглянула в гостиную, когда мы проходили мимо. Очаг в камине уже вычистили, и на холодную решетку были положены свежие поленья. На полке у окна возвышалась аккуратная стопка журналов. Собак нигде не было видно.

- Давай я поведу, - сказала я.

Когда я веду, особенно некогда думать. Однако Максим не позволил, жестом указал мне на дверцу для пассажиров и стал заводить мотор даже раньше, чем я успела сесть, нетерпеливо барабаня пальцами по баранке.

И тогда я вдруг поняла, что больше не в состоянии молчать; боль, вызванная нашим отъездом, и связанное с этим разочарование вылились в крик:

- Боже, ну почему, почему суждено было этому случиться? Почему все должно быть испорчено? Мы не можем все время убегать и убегать! Я понимаю, что тебе было весьма неприятно увидеть это! Мне - тоже, я испытала чудовищное потрясение. Но, Максим, ведь это - ерунда! Что это такое? Всего лишь фотография... И ничего больше! Просто-напросто старая фотография в старом журнале!

Он не ответил, лишь упрямо бросил машину вперед и сосредоточенно повел на огромной скорости. И вот уже мы оказались за пределами тихого Котсуолда.

- Я не хочу, чтобы все закончилось вот таким образом и чтобы все оказалось перечеркнуто, будто ничего и не было.

- Что именно?

- Эта неделя. Шотландия. Эта поездка... ~~ Все позади.

- Разве так должно быть?

Впереди на дороге показалась отара овец, которых перегоняли с одного луга на другой. Мы вынуждены были остановиться, чтобы их пропустить.

Ты никогда не увидишь настоящих овец за границей, подумала я, только диковинных маленьких коз, этаких костлявых, тощих, скачущих созданий. Но не жирных, довольных английских овец.

Вон сколько овец было вблизи зеленой чаши Коб-бетс-Брейка.

От слез у меня защипало в глазах.

- Я звонил Джайлсу, чтобы сообщить о наших планах, - нарушил молчание Максим, когда мы медленно двинулись дальше, - но никто не ответил. Однако это не важно, я где-нибудь остановлюсь и дам телеграмму.

Я смотрела сквозь слезы в окно. За отарой следовали собаки - черная и белая, они бросались из стороны в сторону, пригибались к земле и умело загоняли овец в ворота. Я слегка опустила стекло.

Мне не хотелось спрашивать, что он собирается сказать Джайлсу. Максим принял решение, что нам делать, я должна ему следовать.

Он опять вел машину на большой скорости, мрачно глядя вперед.

- Коббетс-Брейк, - почти шепотом сказала я. - Что?

- Дом...

- И что же?

- Я полюбила его. Я хотела его. Никогда раньше я так не хотела стать владелицей какого-нибудь дома. У меня было ощущение, что я принадлежу этим местам. Ты способен это понять? - Я подождала, но ответа не последовало. Мне нужно было бы после этого замолчать, если у меня еще сохранились остатки здравого смысла, чуткости и доброты, но я не сумела, во мне говорили боль и обида. - У тебя был Мэндерли. Ты любил его больше всего на свете, любил страстно и наверняка понимаешь, что я пытаюсь сказать.

- Нужно ли нам говорить обо всем этом?

- Но Мэндерли никогда не был моим, я никогда ему не принадлежала.

- Что же, сейчас никто ему не принадлежит.

- Я хочу оказаться в каком-то месте, которое будет моим - нашим, где мы могли бы обосноваться и которому принадлежали бы...

- Прости. Это исключено.

- Но почему? Почему? Разве ты не был счастлив последнюю неделю? Разве тебе не понравилось быть дома - в Англии? Мне кажется, понравилось.

- Да, - спокойно ответил Максим. - Да, я был счастлив, даже более счастлив, чем мог предположить. Но это не то счастье, которое может длиться.