– Осторожнее, мин херц, – обеспокоенно проговорил Меншиков, – мало ли как перед решающей баталией неприятель может подкузьмить? Давай лучше я с ними поговорю, а ежели толку с того не будет, велю с пристрастием расспросить да истину вызнать.

    – С пристрастием, – покачал головой Петр. – Мы еще не знаем, что и к чему, а ты, Данилыч, разве что на дыбу их тащить не велишь… Прикажи звать! – бросил он полковнику Будылеву. – Послушаем, что скажут эти пришлецы.

    В походный шатер, где расположились Петр и Меншиков, вошли один за другим Афанасьев, Сильвия и Ковалев. Замечательно, что Меншиков сразу же узнал их и, треснув себя кулаком по колену, стал изобретательно и кудряво ругаться. Перед тремя гостями из будущего плавно разворачивался весь школьный курс химии…

    – Помолчи, Данилыч! – прикрикнул на него государь и, переведя на нежданных гостей взгляд выпуклых темных глаз, спросил:

    – Сколько ж лет и зим минуло, как мы виделись в последний раз в парадизе [17] ? Помнится, тогда вы убежали с позором и суетою превеликой. Что ж сейчас явились? Понятно, не затем, чтоб попасть под батоги или, будучи отосланными к князю Ромодановскому, угодить на дыбу. Ну? Говорите! Слушаю.

    – Ну-с, почтенные!!! – петушиным голоском выкрикнул Меншиков, взвизгнув на последней ноте.

    Вперед выступил Афанасьев. Он был мертвенно-бледен. На почти белом лице лихорадочно сверкали глаза. Афанасьев бросил взгляд на Петра. Государь сильно изменился за то время, как Евгений не видел его: стал строже, суше, постарел, в углах глаз пролегли морщинки, хотя совсем не стар был Петр, всего каких-нибудь тридцать семь лет. Зашевелился бес Сребреник, в последнее время редко жалующий Евгения своим обществом, просуфлировал:

    «Ты уж, Владимирыч, хе-хе!.. поосторожнее. Эти цари, они, значит, такие нервные! Вот взять хотя бы Иоанна Васильевича, с которым мой предок неразлучен был…»

    – Ваше величество, государь Петр Алексеевич, – не дослушав вертлявого беса, произнес Афанасьев, – вне всякого сомнения, у вас есть причины нам не доверять из-за нашей последней встречи в Санкт-Петербурге, когда мы подрались со светлейшим князем Александром Даниловичем (Афанасьев поклонился сидевшему в углу красавцу Меншикову, багровому от злости; Петр же вскинул брови – у Меншикова на тот момент еще не было громкого титула «светлейший».) Мы были знакомы и раньше– помните, когда вы были еще юны, в девяносто третьем году в Москве, когда вы увидели нашу «огненную машину» якобы для фейерверков.

    Петр хлопнул себя ладонью по колену и произнес громко:

    – Постой, а ведь верно! Да, точно, во дворце покойного Лефорта!.. Ты еще ловил некоего злоумышленника, а потом выяснили, что ты сам хотел учинить… Гм! Правда! А ты хорошо сохранился, не постарел ничуть!

    – В подвале у Федора Юрьевича он сохранится несколько похуже, да и нечего ему храниться, что он, бочка с квашеной капустой, что ли?.. – отпустил милую реплику Меншиков, как всегда деликатный и предупредительный. – Кклянусь гидроксидом натрия, ему там самое место, мин херц! И всей этой братии! А баба эта, сейчас припоминаю, была и у Франца Яковлевича в доме тогда, давно, еще в Москве, и в Петербурге! – Он подошел и в упор принялся рассматривать Сильвию, а потом громко удивился: – Что за триманганат калия?.