Она встала. И хотя они еще никогда не целовались и даже не делали попытки обняться, сейчас они смотрели друг на друга как влюбленные, расстающиеся на много дней, а может, и месяцев.

Она ушла к себе и тихо прикрыла за собой дверь.

Генри встал и пошел открывать.

— Входите, Кастенбаум.

Кастенбаум влетел в комнату. Его волосы, обычно зачесанные назад и густо набриолиненные, сейчас падали ему на глаза, горевшие безумным огнем. Он принялся расхаживать по комнате, от обеденного стола у одной стены до самодельной сцены у другой. Он с насмешкой поглядывал на приобретенный реквизит и думал об отце, своем отце, который настаивал на возврате долга.

— Где она? — спросил он.

— Говорите потише, — попросил Генри. — Она спит.

— Обессилев от многочасовой репетиции, разумеется.

— Я ведь просил говорить потише.

— Нет, не просили. А потребовали. Приказали. Так партнеры себя не ведут. Вы деспот, вот вы кто. Король Генрих Девятый.

— Вы пьяны, — сказал Генри.

— Пьян? Пьян? Нет, мой друг, я еще не пьян. Когда я пьян, я не могу ни ходить, ни говорить. Не могу открыть оба глаза одновременно. Забываю свое имя и зачем живу на свете. А мартини или два придают человеку смелости сказать то, что он должен был бы сказать, будучи совершенно трезв, если он, конечно, мужчина.

— И что вы собирались мне высказать, выпив для этого три мартини?

До Кастенбаума как будто начало что-то доходить. Он наконец сообразил, где находится. Посмотрел на Генри, на роскошный стол.

— Я не обедал, — сказал он. — Позволите?

Генри кивнул. Когда Кастенбаум забарабанил в дверь, Генри как раз наколол на вилку кусок отбивной и понес ко рту, но положил обратно на тарелку, чтобы открыть; теперь Кастенбаум схватил эту вилку и завершил прерванное движение Генри. Закрыл глаза, и по его лицу разлилось блаженство: это было именно то, в чем он нуждался.

Но что-то произошло. Секунду-другую спустя он перестал жевать. Широко раскрыл глаза. Нахмурился. И начал что-то вытягивать изо рта. Генри не мог сказать, что это было, не мог и Кастенбаум, но это, конечно, была определенная мысль. Она была невидима. Невидимая нить, обрывок магии, длинная нить, которая все тянулась, тянулась и тянулась, пока Генри не разразился смехом. Кастенбаум не мог удержаться: хотя и был не в себе, тоже засмеялся. Пронзительным, визгливым и радостным смехом, как ребенок; услышав его, невозможно было не засмеяться самому. Так что Генри продолжал смеяться, и скоро оба вынуждены были сесть к столу, чтобы в буквальном смысле не упасть. Через минуту смех внутри них затих, иссяк. Они чувствовали себя опустошенными, будто отсмеявшимися на всю дальнейшую жизнь.

Кастенбаум положил на ручку вилки горошину и, ударив по зубьям, запустил вверх. Горошина, описав красивую дугу, попала прямо ему в рот. Наблюдая за ним, Генри вспомнил, почему полюбил его чуть ли не с самого момента их встречи.

— Знаешь первое правило шоу-бизнеса, Генри? Хотя бы можешь предположить?

Генри помотал головой:

— Не представляю.

— Доверие, — сказал Кастенбаум. — Первое правило шоу-бизнеса — это доверие. Я должен доверять тебе, а ты мне.

— Я доверяю тебе, Эдди. Полностью доверяю.

Кастенбаум посмотрел ему в глаза. Сказал:

— Тогда мы с тобой заодно.

Он принялся постукивать вилкой о край стола, равномерно, как маятник часов.

— Ты можешь доверять мне, — сказал Генри, кладя ладонь на руку Кастенбаума, чтобы остановить постукивание. — Мы с тобой вместе в этом деле, Эдди, до конца.