Кастенбаум улыбнулся, вернее, попытался улыбнуться. Но улыбка вышла мертворожденная и безжизненно застыла на его лице.

— Именно так, Генри, — проговорил он. — Ты ничего не добился. Ни я, ни ты. Пока что. У тебя был перерыв, мы сможем продать наше шоу только благодаря любопытству публики. На Арене Солдат-Герой. Сыграть на дерьмовом патриотизме. Но ты неизвестен, у тебя за плечами ничего нет, кроме этой нелепой славы, которая последовала за тобой с войны. Ты сейчас загадка, легенда. Но только до того момента, пока не выйдешь на сцену и не вспыхнут прожекторы, и ты предстанешь перед ними, и у всех до единого есть пара глаз, поверь мне: один желает тебе успеха, другой — чтобы ты разбился и сгорел. В этом бизнесе у тебя не будет возможности безнаказанно провалиться разок-другой, Генри. Сзади слишком большая очередь желающих занять твое место.

— Не похоже на вотум доверия, — сказал Генри.

Кастенбаум встал и прошелся к помосту, где посредине длинного стола в таинственном порядке были разложены принадлежности иллюзиониста.

— Не знал, что я имею здесь голос, — сказал он.

— Что ты хочешь этим сказать?

Кастенбаум взял со стола то, что казалось стаканом, полным воды, и перевернул вверх дном; из стакана ничего не вылилось.

— Я даже не видел, какое представление ты готовишь, Генри. Я не знаю, что я продаю — кого продаю. Что я в конце концов увижу. Ты собираешься выступить перед полным залом и всеми репортерами в городе, когда ни единая живая душа не видела, что ты затеял.

— Хочу преподнести тебе сюрприз.

— Не люблю сюрпризов.

Генри отвел глаза:

— Эдди. Насчет представления. Оно будет немного… непохожим.

Это было последнее, что Кастенбаум хотел бы услышать.

— Немного непохожим на что?

— Немного непохожим на все, — ответил Генри. — Не совсем то, что мы задумывали сделать. Но я готов еще что-то изменить. Как-то оживить. Такие вещи не достигаются усилием воли. Надо дать им прорасти самим. Не знаю, Эдди. Оно мне нравится, но… оно немного в стороне от наезженного пути.

— Тем более надо показать кому-то, — сказал Кастенбаум. — Кому-то вроде меня. Тогда мы сможем определить его. Тогда мы сможем рассказать людям о том, что они увидят, прежде чем они его увидят, так что это не станет для них неожиданностью. Это бизнес, и тут главное — дать им то, чего они ожидают. Сперва заинтересуй, а потом дай. Вот так! Но если они придут, ожидая увидеть кролика, а ты покажешь им слона — какой бы он ни был громадный, Генри, — они почувствуют себя обманутыми. Маленькие девочки начнут плакать, а их матери станут требовать вернуть им деньги, потому что ожидали увидеть кролика, а ты показал им…

— Я понял, — сказал Генри. — Насчет слона. Не волнуйся на этот счет. Не будет никаких кроликов. И никаких слонов.

— Так-то, — сказал Кастенбаум, беря колоду карт со столика на необычно высоких ножках. Стасовал и вынул наугад карту из середины колоды. Не глядя на нее, спросил: — Какая у меня карта в руке?

Генри ответил не моргнув глазом:

— Тройка червей.

Кастенбаум улыбнулся:

— Видишь? Мне это нравится.

— Почему?

— Потому что у тебя всегда так: тройка червей. — Кастенбаум вернул карту в колоду и вздохнул. Покачал головой и посмотрел на друга. — Значит, не собираешься мне показывать?

Он знал ответ, но должен был спросить.

— Нет. Извини, Эдди. Но нет.

— Можешь хотя бы сказать почему?

— Ты сам знаешь.