Изменить размер шрифта - +

Но серьезный вопрос, с которым мне пришлось разбираться, это фактические годы, когда происходит действие серии. И позвольте мне объяснить, чтобы вы сами могли разобраться.

Когда я писал первый роман про Мэтью Корбетта, «Голос ночной птицы», я рассчитывал написать одну книгу, где действие происходит в тысяча шестьсот девяносто девятом году — примерно тогда, когда в колониях перестали верить в ведьм. В книге есть женщина, обвиненная в колдовстве, и потому пришлось взять этот год — позже по документам старых колоний нет ничего о людях, верящих в ведьм. Значит, год тысяча шестьсот девяносто девятый.

О’кей, а потом я на несколько лет «ушел в сторону». А потом однажды подумалось: а знаете, можно бы еще одну книгу написать про Мэтью Корбетта. Ну вот… куда бы мне с ним податься? Мне подумалось: я могу соединить интригу и загадки Шерлока Холмса с экшном Джеймса Бонда, негодяями Дика Трейси, атмосферой костюмных фильмов ужаса Хаммера пятидесятых годов и добавить собственный интерес к истории Америки, детективной литературе и все, что можно будет включить в серию. Писать это казалось интересным, и похоже было, что читать это тоже будет интересно — а это для меня первая причина писать что бы то ни было.

Я хотел, чтобы это был Мэтью Корбетт. Не его сын или внук. Но чем больше нужна была мне колониальная эпоха, тем яснее я сознавал, что наиболее плодородной почвой будет год тысяча семьсот тридцатый и дальше, потому что лучше определилась социальная структура и действительно происходило много чего. И найденные мною карты Нью-Йорка тоже рассказывали интересную историю: в тысяча шестьсот девяностом году это был мелкий и примитивный по нашим меркам городок, но к тридцатому году он уже уверенно шел к тому, что мы сейчас называем «город» и даже «большой город».

Но… в девяносто девятом Мэтью двадцать лет. Сколько же ему будет в тридцатом? Что? Пятьдесят один?

Я ничего не имею против людей старше пятидесяти (я сам из них), но мысль об увлеченном авантюристе пятидесяти одного года от роду, пускающемся в приключения ради открытия тайны глобального масштаба, как-то в голове не укладывалась.

Поэтому я сделал вот что: объединил эпохи тысяча шестьсот девяностых и тысяча семьсот тридцатых годов, создал нечто среднее, что меня устраивало и где мог жить Мэтью. Я пытался быть верным атмосфере, но опять же… не совсем точно и не совсем неточно.

Одна вещь, которой мне недоставало бы при переносе действия в тридцатый год, — это лорд Корнбери. Он и правда был губернатором Нью-Йорка и Нью-Джерси с тысяча семьсот первого по тысяча семьсот восьмой год, и в Нью-Йоркском историческом обществе есть его портрет в женской одежде. Очевидно, он был одержим желанием угодить своей кузине королеве и был прославлен как архетип хитрого политикана, а также получил прозвище «дегенерат и извращенец» — за привычку одеваться по-женски. Сообщается, что на похоронах своей жены он тоже был в женском платье. Ну как не любить такого персонажа?

И еще один персонаж, о котором я хочу сказать и не могу не сказать: сам мистер Слотер.

В Англии тридцатых годов двадцатого века один актер взял себе имя Том Слотер и вскоре прославился как «мистер Мардер» — благодаря ролям, которые так хорошо играл на сцене. Слотер был моделью, и форма лопнула, когда его отливали. Он был невероятен. На сцене он затмевал остальных актеров. Кровавый, скрежещущий зубами, смех как похоронный колокол — эталон негодяя. Считается, что он представлял на сцене Суини Тодда, дьявольского парикмахера с Флит-стрит, не менее двух тысяч раз. Фильм, где он исполнил эту роль, вышел на экраны в тысяча девятьсот тридцать шестом году. В фильме «Преступления Стивена Хоука» он ломает хребет ребенку. Негодяй, которого он играет в этой пьесе, так и зовется — Спинолом.

Быстрый переход
Мы в Instagram