— Не торопись, сынок, — сказал мастер. — Я не закончил.

— Не торопиться? Да наоборот. Нам как раз нужно валить побыстрее, босс. Мы пропустили восемь выступлений, так что чем скорей отсюда выметемся, тем скорее вернемся туда, где нас ждут. Какой там у нас город следующий? Если ехать недалеко, то уже сегодня я выйду на сцену.

Мастер взял мою руку в свою и легонько сжал.

— Остынь, сынок. Сделай глубокий вдох, закрой глаза и послушай, что я скажу.

Это было не похоже на шутку, и я сделал как велено.

— Молодец, — сказал он и замолчал, наступила долгая пауза, и за эту паузу, темную и безмолвную, я понял, что услышу сейчас нечто страшное. — Выступлений больше не будет, — наконец произнес он. — Нам капут, малыш, крышка. Чудо-мальчика Уолта больше не существует.

— Вы меня дурите, мастер, — сказал я, широко раскрывая глаза и глядя в его мрачное, решительное лицо. Я надеялся, что вот-вот он подмигнет и рассмеется, но он только смотрел на меня темными своими глазами. Взгляд у него стал еще печальней.

— Не стал бы я тебя так дурить, — сказал мастер. — Мы с тобой сходим с дистанции, и ничего не поделаешь.

— Но у меня же ничего не нашли. Я здоров как лошадь.

— Вот это и плохо. С тобой все в порядке в том смысле, что у тебя нет никакого, самого крохотного паршивого заболевания, которое можно было бы вылечить. Значит, не помогут ни отдых, ни лекарства, ни процедуры. Ты абсолютно здоров, и именно потому, что здоров, твоя карьера окончена.

— Что за чушь, босс. Вы сами-то поняли, что сказали?

— Мне приходилось читать о случаях вроде твоего. Они очень большая редкость. В литературе приводится только два, да и то с разницей в несколько сотен лет. В начале девятнадцатого века такое же произошло с одним чешским левитатором, а до этого — с французским, по имени Антуан Дюбуа, во времена Людовика Четырнадцатого. Больше, насколько мне известно, таких случаев не зафиксировано. Ты, Уолт, третий. Всего третий за всю историю левитации, кто столкнулся с подобной проблемой.

— Ничего не понимаю. Какая такая проблема?

— Пубертатный период, Уолт, вот какая. Ты взрослеешь, мой мальчик. Ты становишься мужчиной, и тело твое претерпевает определенные изменения.

— Это почему растут волосы и все такое? Почему ломается голос?

— Именно. Почему происходят перемены в твоем организме, и это естественно.

— Может, я слишком часто лазал в трусы, а? А если я больше не буду? Не буду тратить ни капельки этой самой бинду? Как вы думаете, поможет?

— Сомневаюсь. Теперь есть только один способ попытаться вернуть тебе твою способность, но лично мне не хотелось бы, чтобы ты через это прошел. Ты и так уже вынес достаточно.

— Наплевать. Если способ есть, говорите какой.

— Кастрация, Уолт. Отрежешь яйца — может, и поможет.

— Может, поможет?

— Да, сынок, никаких гарантий. Антуан Дюбуа кастрировался и летал до шестидесяти четырех лет. А чеху не повезло. Он себя искалечил напрасно и через два месяца после операции прыгнул вниз головой с Карлова моста.

— Не знаю, что и сказать.

— Что тут скажешь? На твоем месте и я не знал бы. Потому и предлагаю свернуть нашу лавочку. Я и не надеялся, что ты согласишься. О таком не просят. Это уже чересчур.

— Ну, вообще-то, если тут опять все только методом тычка, глупо было бы пробовать, да? То есть я что хочу сказать: пусть у меня больше нет дара и я не чудо-мальчик, но по крайней мере хоть яйца есть.