Её новое платье изменило всё.

Платье было чудесным подарком, и она охотно приняла его, хотя и не без задней мысли. Оно делало слишком очевидной растущую пропасть между ней и остальными жителями городка.

Платье было из немного переливчатой тёмно-зелёной ткани — бомбазин с шёлком, как сказал лейтенант. К нему прилагался комплект нижнего белья настолько вычурного, что ей потребовалась инструкция по эксплуатации, которую лейтенант также предоставил: крошечный томик в твёрдой обложке под названием «Внешность и её совершенствование, для женщин» за авторством миссис Уилл. После того, как Эвелин разобралась со своеобразной орфографией миссис Уилл, научилась отличать пряжку от крючка и поняла, что булавки здесь называются фибулами, у неё всё получилось.

Ей даже, можно сказать, понравилось, как она выглядит в этом платье. Общее впечатление было, понятное дело, викторианским. Быть настолько закрытой и в то же время выставленной напоказ — это было странно, и до странности интересно. В Бостоне или Нью-Йорке, как сказал лейтенант, так одеваются самые утончённые леди.

Но Ту-Риверс — это не Бостон и не Нью-Йорк, и не был ими даже в старые времена. И в этом-то и была проблема. Её и так уже обвиняли в том, что она принимает любезности проктора, поселившегося в её доме. Элеонор Кэмби, жена владельца похоронного бюро, стояла за ней в очереди за водой и раз за разом шептала ей слово «квислинг». Эвелин такого слова не знала, но сразу поняла, что оно означает. Коллаборационист. Предатель.

Стоять в очереди одетой в шёлково-бомбазиновое платье со шнурованным воротником — нет, совершенно невозможно.

Она могла просто переодеться в старое перед выходом на улицу, однако Эвелин чувствовала, что это именно то, чего лейтенант не хотел бы. Целью этого подарка, или, по крайней мере, одной из целей, было сделать её другой, особенной.

Так что когда ей требовался её водный паёк, она просила подвезти её одного из младших офицеров (Эвелин про себя называла их прокторятами; их система званий была слишком сложна, чтобы она могла её запомнить), в данном случае молодого человека по имени Мальтус Феликс. Феликс отвёз её в центр на угловатой машине, по виду напоминавшей старый джип.

Феликс был неразговорчив, однако вежлив — и это была приятная перемена. Она привыкла ожидать презрения или в лучшем случае безразличия от младших офицеров. Она полагала, их так готовили; к тому же их, вероятно, пугали странности Ту-Риверс. Город превратился в жутко странное место независимо от того, с какой стороны стекла на него смотреть. Сегодня Феликс вёл машину по заваленным опавшей листвой улицам и даже слегка улыбнулся (едкой прокторской улыбочкой, но искренне) когда она сказала что-то о том, какое синее сегодня небо. В октябре небо сине́е всего, подумала Эвелин.

Должно быть, это платье заставило Феликса стать вежливее. А может, не само платье, а то, что оно олицетворяло. Печать его командира. Отметка если не ранга, то принадлежности.

Нет, осадила она себя. Нет, прекрати об этом думать. Даже если так думает Феликс.

Она в смятении обнаружила, что водовозная машина сменила расположение.  Сегодня она была припаркована у школы Джона Кеннеди. Из всех возможных мест. Она поразмыслила о том, не велеть ли Феликсу развернуться — не стоило рисковать, что её увидят — только не здесь. Однако Феликс может рассказать лейтенанту, который неправильно это поймёт. Да и чего, собственно, ей стыдиться? Нечего. Ей совершенно нечего скрывать.

Вода выдавалась владельцам пайковых карточек между полуднем и шестью вечера; машина только-только приехала. Феликс перебросился парой слов с рядовыми, бездельничающими в кабине. Bureau de la Convenance Religieuse не входило в состав вооружённых сил; официально Феликс не был старше этих людей по званию, но Эвелин заметила, что военные побаиваются религиозной полиции.