— Нужны дополнительные войска, чтобы показать силу Боспора, — гнул своё наместник. — Лучше всего — фракийцы. В моём гарнизоне сплошь полукровки, варвары, им бы день до вечера скоротать. Пьянствуют и обжираются, как свиньи…

Это было уже слишком. Напоминание о пьянстве царь почему-то принял на свой счёт. Недобро посмотрев на Хрисалиска, повелитель Боспора процедил сквозь зубы:

— Мы пошлём войска… Завтра же. Но не только, — он повернулся к секретарю: — Напиши мой царский указ… Пусть вместе с гоплитами к меотам отправятся начальник отчётной части, управляющий царским двором и один из агораномов. И проверят на месте, почему до сих пор не вывезен хлеб в Пантикапей, где вино, обещанное ещё с зимы, каким образом утаял воск, доставленный от тебя в прошлом месяце — по записям числится один вес, а на самом деле не хватает и половины. Иди на корабль и жди, — резко приказал царь помертвевшему Хрисалиску. — Позови наварха, — обратился Перисад к секретарю.

Хрисалиск и секретарь поторопились выйти. Царь остался один. Злость улетучилась, и на душу царя лёг холодный камень. Он поднялся и прошёл в смежную комнату, где хранились его личные записи и разные безделушки, не имеющие никакой цены для других, но очень дорогие Перисаду. Покопавшись в резном деревянном ларце, он выудил со дня небольшую парсуну, написанную талантливым заезжим художником. На ней была изображена прелестная женская головка в мелких чёрных, будто смоль, кудряшках. Царь долго смотрел на портрет, не замечая, как из глаз вдруг полились слёзы.

Насмотревшись вдоволь, он тщательно запрятал парсуну и тяжёлой поступью вернулся в андрон. Сел возле окна и задумался, глядя покрасневшими глазами на великолепный вид скованного золотым солнечным панцирем моря с блестящей, как стекло гладью.

Она носила под сердцем его сына, наследника… В ту ненастную штормовую осень, когда она возвращалась из гостей — от отца, басилея фракийского племени одрисов, — боспорскую триеру выбросило на камни Таврики неподалёку от Херсонеса. Спаслись немногие, но среди них её не было…

Воистину, проклятый год, вспоминал царь. Уже зимой, в полнолуние, и его постигло несчастье. Они охотились в горах на пугливых и осторожных муфлонов. Стояла ветреная, промозглая погода, копыта лошадей скользили по гололёду. Одно неверное движение — и его жеребец рухнул в глубокую расселину, прикрытую настом. Перисад упал достаточно удачно, даже не поломав рёбер, но острый, похожий на скребок, камень вонзился ему в промежность, и с той поры его семя стало пустым и безжизненным…

— Великий царь Боспора лелеет умные мысли?

Скрипучий ехидный голос бабки Камасарии заставил царя вздрогнуть.

Он вскочил, как ужаленный, и молча уставился на застывшую маску лица зловредной старухи.

— Я тебя отвлекла? — она с брезгливым высокомерием окинула взглядом Перисада, задержавшись на его изрядно помятой физиономии. — Удивительное прилежание, если учесть многие заботы, выпавшие на твою долю сегодняшней ночью.

Царь промолчал. Лёгкая печаль всё ещё туманила его мозг, и он хотел только одного — побыстрее освободиться от государственных дел, этой нестерпимо тяжкой и скучной для него повинности, и закрыться в опочивальне, где его ждало желанное уединение и отменное вино.

— Надеюсь, что причиной твоей задумчивости являются дела Боспора, — между тем продолжала Камасария Филотекна. — Ибо они давным-давно пришли в упадок. Намедни я прочитала записи начальника отчётной части. Казна почти пуста, серебро для чеканки денег на исходе, склады забиты товарами, их никто не берёт. Скифы жгут поля, требуют немыслимый форос, а наши славные вояки боятся выйти за стены Пантикапея, чтобы примерно наказать зарвавшихся номадов. Гоплиты царской хилии днюют и ночуют в харчевнях, а в их казармах дешёвые уличные гетеры устраивают настоящие вакханалии.