Гипподром постепенно заполнялся. Уже прибыли и послы Понта, ради которых, собственно, и затеяли празднество, а резные с позолотой скамьи, предназначенные для царя и его приближённых, всё ещё пустовали. Впрочем, это обстоятельство не особенно волновало горожан, в основном людей состоятельных и понимающих толк в событиях подобного рода. Между скамьями сновали вольноотпущенники, предлагая охлаждённое вино и солёные ядрышки лесного ореха, и изнывающие от жары пантикапейцы не скупясь сыпали в их кошельки медь и серебро, чтобы вкусить божественного напитка и привести себя в состояние возвышенности, когда все житейские горечи, невзгоды и заботы кажутся совершенно несущественными и мелкими по сравнению с бурей страстей на театральных подмостках и на скаковом поле.

— Удивительно и невероятно! — воскликнул один из понтийцев, худощавый молодой мужчина, чьи волосы, тем не менее, уже тронула седина. — Может, я сплю, и всё это мне снится? Такое впечатление, что я вовсе не в Таврике, в этой дикой стране, где живут необразованные варвары-номады, а в благословенной и просвещённой Синопе. Прекрасные здания, храмы и этот гипподром…

— Не верь глазам своим, ибо они обманут, — философски заметил его приятель, лысый толстяк. — Я прислушиваюсь только к голосу чрева, мой друг. А он мне сейчас нашёптывает: не пей эту кислую дрянь, которую разносят босоногие слуги Бассарея, иначе вместо услаждающего слух хорала будешь внимать журчанию воды в нужном месте, — он хитро подмигнул худощавому и, запустив руку за пазуху, достал небольшой бурдючок. — Лучше хлебни несколько глотков родосского, и твой дух немедленно воспарит на Олимп. А оттуда, как тебе известно, видно всё. И да рассеются твои сомнения: мы и впрямь в варварской стране, где коварные номады пьют вино из черепов своих врагов, а потомки гордых воителей-эллинов превратились в стяжателей и сутяг, коим плевать на заветы предков и на просвещение, ибо оно ни в коей мере не способствует обогащению.

— Откуда это у тебя? — с удивлением спросил худощавый, показывая на бурдючок.

— Ты, случаем, не думаешь, что я привёз его из Синопы? — рассмеялся толстяк. — Отнюдь, мой друг. Все винные запасы посольской триеры, как тебе известно, мы осушили. Занятие, если честно, было нелёгким, но приятным. А этот драгоценный сосуд мне ссудил ойконом пританея.

— Ссудил? — улыбаясь, покачал головой его приятель.

— Не придирайся к словам, — снова засмеялся толстяк. — Как бы там ни было, а это славное родосское сейчас в самый раз. Выпей, и твои подозрения рассеются, как винные пары.

— Во славу Диониса… — с этими словами худощавый, в ком читатель, надеюсь, узнал понтийского поэта Мирина, приложился к горловине бурдючка и, нимало не смущаясь сидящей рядом посольской свиты, пропустил такой богатырский глоток, что толстяк — а это, конечно же, был грамматик Тиранион — даже крякнул от неожиданно обуявшей его жадности.

В состав посольства они попали случайно, вместо молодого, но уже достаточно известного философа Метродора, заболевшего как раз накануне отплытия в Пантикапей. Конечно, ни Мирин, ни Тиранион не питали пристрастий к дипломатической службе, но удушающая живую мысль атмосфера всеобщей подозрительности, воцарившаяся вместе с Лаодикой в столице Понта, надоела им до такой степени, что они были готовы отправиться куда угодно, лишь бы подальше от злобствующих интриганов и льстецов, окружающих царицу и уничтожающих неугодных и инакомыслящих. Вакансия в посольской свите была только одна, но пронырливый Тиранион сумел подкупить кого-то из чиновников, и послу, насквозь трухлявому персу, которого держали при дворе только из-за его угодливой преданности Лаодике, пришлось смириться со свершившимся умножением будущих подчинённых.