— Да, да, всемилостивейшая госпожа, запахи здесь, хи-хи… — угодливо захихикал каллатиец, — не для вашего носика.

— Ничего, я потерплю, — Ксено быстро отдёрнула от лица кусок тонкого полотна, надушенного благовониями. — Это всё? — спросила она, чувствуя, как закружилась голова — в темнице и впрямь запахи были почище, нежели в самых запущенных отхожих местах.

— К сожалению, всё, — главный стражник, спохватившись, зажёг ещё один факел, высветивший молчаливых узников, столпившихся у решёток своих каморок-камер.

Некоторые из них уже не держались на ногах, и товарищи по несчастью держали их под руки — появление красавицы в этом каменном мешке могло быть только чудом, и оцепеневшим от неожиданности несчастным она показалась богиней, по меньшей мере самой Персефоной, явившейся по их души.

— К сожалению… — между тем продолжал каллатиец, развивая свою мысль. — Я уже не раз докладывал начальству, что пора достроить ещё две-три камеры, а не то скоро придётся размещать этих тварей, — кивнул в сторону закаменевших узников, — в коридорах, сажая на цепь. Или же… — он опять гнусно хихикнул и провёл ладонью по горлу, издав губами звук, напоминающий скрип дверных петель, — срочно заняться прополкой. И места освободятся, и городской казне облегчение. Кто бы ещё замолвил словечко..? — он многозначительно подмигнул Ксено, едва сдерживавшей ярость.

В это время сзади чихнул Калус, не отстающий от красавицы ни на шаг. В руках он держал корзинку с едой, которую Ксено пожелала раздать узникам.

Опомнившись, девушка с сожалением выпустила рукоять небольшого, но достаточно острого ножа, спрятанного в складках одежды. Она уже успела так возненавидеть главного стражника за его невероятный цинизм, что готова была пронзить это чудовище в человеческом облике хладнокровно и без угрызений совести.

Переведя дух и вымучив благосклонную улыбку, она показала в дальний конец темницы, где едва виднелась крохотная осклизлая дверь, запертая на увесистый замок.

— А что там? — спросила она, и подтолкнула каллатийца, чтобы он шёл впереди.

— Где — там? — недоумённо посмотрел на неё главный стражник; проследив за её указующим перстом, он неожиданно всполошился: — Нет-нет, туда нельзя!

— Почему? — полюбопытствовала Ксено, вдруг ощутив, как внутренний жар опалил её ланиты.

— П-приказ… самого спирарха… — запинаясь, пробормотал каллатиец. — Может, уже пойдём? — спросил он жалобно, указывая на выход.

— Нет! — отрезала Ксено. — Я желаю посмотреть, — тоном, не терпящим отказа, произнесла она и надменно посмотрела на съёжившегося стражника.

— Ты слышал, что сказала госпожа? — угрожающе пробасил Калус. Ему надоело маяться безмолвным свидетелем разговора. — Вот, ещё раз прочти. Тут всё написано, — помахал он перед носом каллатийца пергаментом с печатью Гаттиона. — И поторопись, — добавил с угрозой, выпятив и так достаточно впечатляющую мускулистую грудь.

— А это за твои труды, — смягчилась девушка, и золотой статер скользнул в тёмную ладонь главного стражника.

— Ну… если так… — опасливо оглянувшись на приоткрытую дверь эргастула, каллатиец на ощупь определил достоинство монеты и в восхищении засеменил к таинственной двери.

Замок был смазан недавно, и стражнику не пришлось испытывать терпение Ксено; тихо скрипнув, дверь отворилась, и в колеблющемся неверном свете, отбрасываемом факелом, она увидела одетого в лохмотья человека, прикованного цепью к стене.