Митридат собрался быстро, и вскоре они скакали по степи, ведя в поводу коней разбойников. Солнце ещё не скрылось за горизонтом, но грязно-оранжевые тучи постепенно размывали его огненный лик, и равнина, иссушенная летним зноем, казалась огромным бездымным костром, от которого раскалился докрасна небосвод.

Охотничий лагерь они заметили по многочисленным дымным столбам, подпирающим предзакатное небо. Но ещё раньше соколиный взор Савмака отметил необычное оживление, царившее на равнине куда ни кинь взглядом. Небольшие отряды всадников разлетались по степи, будто круги от брошенного в воду камня. Похоже, встревоженный долгим отсутствием Савмака и Митридата, царь Боспора снарядил поисковые группы.

Один из таких отрядов, заметив юношей, с гиком и разбойничьим свистом помчал им навстречу.

— Царевич! — обратился к Савмаку рыжекудрый миксэллин, отпрыск знатного рода, лохаг Пятой Мирмекийской фаланги. — Дурные вести… — он замялся, подыскивая слова. — Прости, что принёс их именно я… но таков приказ.

— Говори, — внутренне сжимаясь, кивнул Савмак.

— Гонец из Неаполиса Скифского… Умер царь Скилур. Ты должен ехать… Скорблю вместе с тобой… — миксэллин низко склонил голову, не решаясь посмотреть на царевича.

Не сказав в ответ ни слова, Савмак медленно зарысил в направлении лагеря. Митридат с сочувствием вздохнул и попустил поводья. Конь понтийского царевича, видимо почуяв внутреннее состояние хозяина, нехотя перешёл на небыстрый бег. Перед мысленным взором Митридата, заслонив необъятную степь, всплыло лицо отца. Широко открытые глаза Митридата Эвергета казалось буравили мозг сына. И они взывали о мести.

ГЛАВА 4

Царь скифов, или, как они себя именуют, сколотов, Скилур почил на рассвете… Уже пятый день в Неаполисе траур, варвары ходят в обносках с исцарапанными согласно обычаю лицами. Многие прокалывают левую руку стрелой, а личные телохранители царя отрезали по кусочку уха. Среди жён и наложниц плач и стенания. Трудно сказать, из-за чего более: то ли потому, что жаль своего повелителя, то ли по причине более веской и значимой для одной из них — по древним законоуложениям несчастная, на которую падёт жребий, будет похоронена рядом с мужем…

— Бр-р! — содрогнулся придворный эмпор царя Скилура эллинский купец Эвмен. — Варварская страна, варварские обычаи… Что меня здесь держит? — он в горестном недоумении покачал головой, отхлебнул добрый глоток вина и снова приналёг на стилос.

«Впрочем, может так случиться, что на этот раз обойдётся без человеческих жертв. Насколько я знаю, Палак и Зальмоксис воспротивились жрецам и части старейшин, настаивающих на точном соблюдении древнего обряда. Видимо, сказывается эллинское воспитание…»

Эвмен отложил в сторону исписанный пергамент и взял чистый. От непривычных для него литературных трудов ломило кисть руки, а на лбу выступила испарина. Придворный эмпор взялся за стилос не по своей воле, а для того, чтобы составить тайное донесение херсонеситам, чьим агентом он был уже много лет.

«Уже почти закончены приготовления к похоронам: тело царя набальзамировали и покрыли воском, резчики по дереву вызолотили погребальную колесницу, каменных дел мастера вывели свод мавзолея, где положат Скилура, жрецы отобрали для поминальной тризны бычков и коней, а энареи посадили в клетку одного из сторожевых псов. Его кормят до отвала, чтобы заколоть у входа в гробницу. Теперь ждут только номархов и царя роксолан Тасия, друга и союзника Палака; по их прибытию похоронная процессия отправится по городам и землям Скифского царства — подданные Скилура должны проститься с ним и проводить в последний путь. Исходя из вышесказанного, думаю, что скифы не будут тревожить Херсонес по меньшей мере до весны следующего года».