Сел на диванчик и рядом с собой показал место Дмитрию. Герарду предложил кресло напротив. Гость из Москвы еще что-то говорил о президенте, о других известных политиках, но король слушал его плохо.

— У вас в России много партий и движений, — заговорил Хасан, — вы, извините, тоже…

— Да, да, ваше величество, мы тоже создали движение, но совершенно новое — таких еще не было, и у вас в Арабии нет и не может быть по причине сверхновизны и глобального характера…

— О-о, продолжайте, пожалуйста, это что-то уж совсем интересное. У нас, конечно, нет такого движения, да и откуда взяться, если люди у нас заняты повседневными житейскими делами.

Король говорил с явной и не очень скрытой иронией, — он знал компанию людей, которой принадлежал этот любитель много и вкусно поесть, он и с папой его встречался еще в те времена, когда тот работал в «Правде» корреспондентом и, как жук навозный, ползал вначале по странам Латинской Америки, а потом и на Ближнем Востоке. Когда сынок правдиста вдруг вспрыгнул в кресло правителя России и начал свои головокружительные реформы, король поручил своим агентам изучить досье Герарда, и тогда на его столе появилась бумага, от которой он пришел в смятение: этот господин с мокрыми толстыми губами, очевидно по протекции папаши, был засунут в журнал «Коммунист» и несколько лет протирал там штаны, ничего не делая, потому что в журнале этом нечего было делать. А если бы и потребовалось что-нибудь написать, то все равно бы ничего не написал по той простой причине, что писать он не умел. И он вообще ничего не умел делать: ни строгать, ни пилить, ни даже двор подмести — слишком был толст и не мог наклониться. Такого-то человека посадили в кресло главноуправляющего всей страной — и еще какой! — Россией!

Хасан был молод и решил, что он еще не созрел для понимания таких странных фокусов мировой политики.

И вот Герард сидит перед ним. Он там, в России, создал новое движение, но какое? Королю неловко переспрашивать, но он решительно не понимает, что это за движение, которое поручили возглавить такому «стратегу».

Впрочем, Кибальчиш не так глуп, как могут о нем подумать. К примеру, он видит, что Хасан ничего не понял, и решил растолковать суть своего движения.

— Многие у нас индифферентны, — ввернул он мудреное словцо, — и не идут на выборы, не хотят поддержать президента. Я решил возглавить вот этих — индифферентных. Мы вернем в политику жирных и ленивых.

На слове «жирных» он поперхнулся. Впрочем, тут же поправился.

— Таких теперь много, сорок процентов. Представляете, какая армия вольется в политику?

— Да, представляю. Это большая сила. Но вы уверены, что все они приверженцы вашего президента?

— Не все, но большая часть. А если учесть менталитет лидера…

Герард выпучил глаза — и так, что они готовы были выстрелить. Король даже струхнул малость.

— Понимаю, понимаю, но что вас привело в Арабию?

— В Арабию? Русских в России восемьдесят два процента, а все русские любят арабов.

— И они решат, что вы тоже любите арабов?

— Конечно! Это же ясно как божий день. И все наши политики ездят к вам за менталитетом.

— Спасибо за откровенность. А мы-то грешным делом думаем, что вы хорошо относитесь к Арабии и спешите к нам в гости, как к добрым знакомым.

— Да, да, это, конечно, так, но мы, политики, как вам известно, и шага не ступим без цели.

— Это вы… А вот Гальюновский у нас часто бывает, а теперь и генерал Гусь… Они-то к нам ездят без всякой цели, а просто из желания поглядеть на нас, себя показать.

Герард низко опустил голову, спрятал лукавую улыбку.