Храни вас Бог.
Искренне ваш Эндрю Макгирс».
Закончив читать, Наливайко ещё какое-то время держал письмо в руках, хмуря брови и делая вид, будто с усилием разбирает английский. Замки, тайники, привидения… А ему, профессору Наливайко, похоже, досталась роль подсадной утки. Или живца. Который, ко всему прочему, слишком много знает. Что действительно у О’Нила в башке? Может, он действительно маньяк, сумасшедший или шпион? Со всеми вытекающими? Будто мало того, что где-то рядом рвутся вакуумные бомбы, вовсю гуляет смерть и остаётся лишь цепляться за честное слово Краева, пообещавшего, что до утра их не тронут.
«Господи, и какого хрена меня понесло в науку? — Наливайко тяжело вздохнул, продолжая разглядывать рукописные строки. — Ведь камээса по „тяжёлой“ сделал играючи, в классике и в боксе был не последним. Вот оно, горе от ума… — Василий Петрович незаметно покосился на О'Нила. — А может, Краева на него натравить? Или Мгиви? Пусть бы у него в мозгах покопались. А Шерхан пока от Тамары лучше пусть далеко не отходит…»
Снова якобы сосредоточился на тексте и вдруг с грустной насмешкой подумал, что, сделайся он спортивным наставником, сейчас небось тщился бы решить препоганую допинговую проблему и ругался бы про себя: «Дёрнула же нелёгкая пойти в спорт, ведь хорошо же учился, сейчас мог бы уже докторскую дописывать…»
Краев. «Терм.»
Говорят, нынче всё делается в Китае. Даже отставки некоторых должностных лиц[140]. Мы привыкли ругать ширпотреб китайского производства, но иногда попадаются и очень пристойные вещи. Может, дело зависит от того, болела ли в тот момент коленка у дядюшки Ли, на которой он клепал означенное устройство, а может, Китай постепенно движется от количества к качеству? Не в пример некоторым державам, которые задумываются о нанотехнологиях, не умея обеспечить своих жителей качественными ножовками и молотками…
Как бы то ни было, у Фраермана в палатке очень многое было китайского изготовления, а Матвей Иосифович не покупал абы что. Раскладные стулья были удобны и прочны, антимоскитная сетка — надёжна и очень легка, а лампа, работавшая от маленького генератора, ярко освещала пластмассовый столик.
— Олег Петрович, взгляните, — начал без предисловий Фраерман. Вытащил из планшетки и осторожно развернул карту. — Как вам? Особенно вот это? — И указал пальцем на отметку «Терм.». — Что скажете?
Краев отреагировал совершенно не так, как можно было ожидать.
— Умели фрицы карты печатать… — рассеянно кивнул он и… закрыл глаза. Потом привстал и, словно слепой, читающий по системе Брайля[141], принялся водить над картой рукой.
Едва его средний палец оказался против отметки «Терм.», как всю кисть пронзила боль, словно от короткой, толстой и очень колючей иголки, которой исторгают из пальца капельку крови для анализа. По телу прокатилась упругая горячая волна. Когда она добралась до пальцев ног, краски мира утратили яркость, глаза подёрнула мутная пелена. Сгустилась, стала совершенно непроницаемой и затем начала таять, всё быстрее и быстрее. Краев будто влетел в очень плотное облако и вот-вот должен был выскочить с другой стороны. Что ему предстояло увидеть? Древние башни, стены времён Арктиды[142], подобие Стонхенджа? Каким он окажется, терминал?..
Его ждало в какой-то мере разочарование.
Перед ним расстилался вполне обычный болотный разлив. Всю экзотику составлял айсберг, белой сахарной головой торчавший из непроглядной торфяной глади. Краев обратил внимание, что на белой поверхности не было заметно никаких следов торфа, словно айсберг составляла совсем другая вода. Из иного времени и пространства. Или вообще не вода…
По разливу тугими ватными клочьями растекался туман, словно из коробки сухого льда, лежащего на тележке мороженщицы. |