И Корытников надолго исчез.

* * *

— Ох, невесело живем, други! — морщился Геворкян, расхаживая по своему игорному залу и посматривая то на потолок с зеркальным шаром, то на пол в персидских коврах. На ногах у него были мягкие фетровые сапожки с загнутыми кверху носами.

— Все это очень хорошо, — он широко повел рукой, указывая на кричащую роскошь зала, — но так можно и протухнуть. В Москве стало сильно разить порохом и бараньим жиром. Невозможно ходить по улицам. Я сам человек восточный, но даже меня коробит от неконтролируемого наплыва круглоголовых азиатов. Москва стала насквозь провинциальным городом. Я тут подслушал в кафе, как говорят нынешние так называемые москвичи, вернее, москвички. Я не понял, о чем они говорили, но слова запомнил в точности. Одна дура с каким-то идиотским хвостиком на макушке говорит другой дуре, тоже с хвостиком и тоже на макушке: «Он типа итальянца. У меня с ним как бы отношения. Нереально красивый парень. Море эмоций! Я просто в шоке». И это столица великого государства! Я не могу здесь жить подолгу. Надо бы свалить на недельку-другую куда-нибудь. Хотя бы в Европу.

Его поддержала Вика.

— А не проветриться ли нам, братцы-кролики, шулера-картежники?

Мне лень было куда-либо ехать, и я заколебался.

— Соглашайтесь, мой юный друг, — начал убеждать меня Геворкян. — Есть в Италии один замок, не замок — огурчик! Там по залам и переходам призраки разгуливают даже днем. Так и слоняются, так и слоняются! Захватывающее зрелище! А здесь мы все протухаем. И вы протухаете. Смотрите все время коровьими глазами на Вику и плотоядно облизываетесь.

* * *

Приковылял дождливый и холодный май. Самое время свалить куда-нибудь, где круглый год светит солнце. От Корытникова по-прежнему не было ни слуху ни духу. Я набрал его номер. Услышал гудок, потом прорезались странные звуки, похожие на хрипение. Подумалось, а не хрипит ли это удушаемый врагами Корытников? У меня было ощущение, что Корытников исчез навсегда. И я решил на время уехать из Москвы.

Разными рейсами вылетели, кто в Мадрид, кто в Рим, кто в Париж. Действовали, как заговорщики. Это была своего рода игра, вроде тех, коими некогда Цинкельштейн развлекал богатеев, изнывавших от безделья.

Потом встретились в Виченце. Переночевали в центре старого города, в небольшой гостинице, бывшем постоялом дворе. Мне показалось, что из номера не выветрились запахи сена и конюшни. Мне там понравилось. Огромный вентилятор над кроватью успешно заменял кондиционер. Он с такой яростью вращался и разгонял воздух, что мне пришлось удерживать одеяло, чтобы его не унесло. Я даже слегка продрог. Тем не менее сон мой был крепок. Наутро, плотно позавтракав, на арендованном микроавтобусе двинулись в путь.

Геворкян по дороге беспрестанно повторял:

— Ах, Гарда, Гарда! А призраки! Не призраки — сказка! Пальчики оближете! А вино! — он закатывал глаза. — Неказисто на вид, а слона повалит с ног! Дура Авдеева, что не поехала с нами.

— Лейбгусаров ее не пустил… — сказала Вика.

— Лейбгусаров, Лейбгусаров… Что за странная фамилия! — спросил я Геворкяна. — Он что, не может поменять ее?

— Наверно, может. Но зачем? Один мой приятель решил, что его фамилия Шляпенжоха — неблагозвучна. Что, в общем-то, соответствовало действительности. Поменял ее и стал Преображенским. После этого целую неделю был счастлив. А еще через неделю помер.

Приехали под вечер и сразу сели за стол.