— Можешь не извиняться. Замок пока не продан. А вот маршал… этой святой и, как оказалось, очень и очень богатый человек оставил мне дачу в Усове, квартиру на Знаменке и картины. А там кроме Сурбарана… — тут она сделала паузу и опять посмотрела на меня, она прямо прожигала меня своими черными глазами, — кроме Сурбарана там были полотна грековских студийцев, которым сейчас цены нет, соцреализм снова в моде, и тупоголовые богачи не скупятся. Дачу стерег тибетский мастифф, подумать только, этот барбос стоил около миллиона долларов, уму непостижимо! За редкого человека столько дадут. Разумеется, дачу я продала. Я даже не хочу говорить, сколько она стоила… я ее загнала к чертовой матери, вместе с мастиффом. Вот тебе и копеечка. На Сурбарана хватило, да еще и осталось. А уж когда продам замок… Не продешевить бы. Еще есть вопросы?

Вопросов было столько, что я не знал, что с ними делать. Вопросов было столько, что я начал в них запутываться. И чуткая Бутыльская пришла мне на помощь.

— Илюшенька, эта пухленькая девица, любимица Богданова, она видела тебя, когда ты присматривался к Сурбарану… она Фокину, а Фокин, по старой памяти, мне, а там…

Отпираться был бессмысленно, и поэтому я промолчал.

— Илюшенька, ты знаешь… я всегда к тебе… ты хороший парень… но, похоже, тебе надо делать ноги.

Глава 37

Вернулась из Италии Рита. Место администратора после смерти Тамары Владимировны пустовало, и Рита села в ее кресло.

Она опять похожа на девочку-подростка. Щурит свои красивые глазки и поминутно невинно пожимает хрупкими плечиками. Я истосковался по ней. Вернее, по ее умению вытворять в постели черт знает что, сохраняя при этом целомудренный вид.

— Как тебе это удается после бесконечной вереницы сексуальных партнеров? — спросил я ее как-то.

— Что — это?

— Водить мужиков за нос.

— У артистов научилась, — беззаботно ответила она и опять пожала своими девичьими плечиками.

— Что-то быстро приелся тебе этот твой композитор.

— Да ну его! Он либо винище трескал, либо барабанил по клавишам. Обожал при мне пукать. Вонял при этом почему-то жженой пробкой или изоляцией.

— Видно, внутри у него что-то перегорело.

— Ты думаешь? — серьезно спросила она.

— Такое часто случается с немецкими композиторами, от перенапряжений.

— Что с него взять — немец, он и есть немец.

— Он, кажется, австриец?

— Что немец, что австриец — один черт. Австриец даже хуже. И потом, он оказался страшным жадюгой. Следил, чтобы я экономно расходовала воду. Поверишь, я неделями не мылась! Обтиралась губкой, спрыснутой дешевым дезодорантом! Мне кажется, от меня до сих пор потягивает освежителем воздуха. Еле я вышибла из него копейку на обратный билет. Уж лучше три русских мужика за ночь, чем один австриец в неделю.

Кто-то звонит мне по ночам. Звонит и молчит.

Удивительное дело, когда Аня остается у меня на ночь, телефон безмолвствует.

Когда же Рита остается у меня на ночь, телефон звонит, не переставая.

* * *

Я поворачиваю голову и вижу пряди золотистых волос, разбросанных по подушке. Я смотрю на чистый выпуклый лоб, на милый детский носик и губы, приоткрытые в пленительной улыбке. Аня спит, посапывая, как ребенок. Она и есть ребенок: ей всего-то шестнадцать или что-то около того. Надо бы разузнать поточнее, а то мало ли что… Сейчас мода на ловлю педофилов, в число коих может легко попасть любой, кто пользуется… ну, к примеру, услугами малолетних уличных проституток.