— Прямо меломаны какие-то, — посочувствовал я.

— И не говори. Мне не жаль этого Бублика. Это был тот еще негодяй, поделом ему, но все-таки голова на граммофоне… это слишком. Попахивает средневековым вандализмом.

Лева заказал себе водки, выпил и потом, не извинившись, удалился в туалет. Рита под столом рукой нашарила мое колено. Потом ее пальцы проследовали выше. Я отодвинул стул. Она придвинула свой. Потом я снова отодвинулся. Через минуту мы оказались на противоположной стороне стола.

— Ты отвезешь меня на Гавайи? — спросила она, когда ее пальцы добрались-таки до искомого. — Ты же обещал. Собственный самолет и все такое…

— Сапега обещал тебе Гавайи? — загромыхал у нас над головами насмешливый голос Левы. Мы и не заметили, как он вернулся. — Илья все может, он такой.

— Какой такой? — спросила Рита.

Лева сел и отпил из рюмки.

— Горазд давать обещания.

— Лева, — сказала она, — я хочу выйти замуж.

— Великолепная идея! Полностью поддерживаю! — оживился Фокин. — Но чем я могу тебе помочь?

— Женись на мне.

Фокин отрицательно замотал головой.

— Ничего не выйдет.

— Почему?

— Если бы я женился на тебе, я бы одновременно женился и на Илье. Я что, не вижу, как вы притерлись друг к другу? Можно, конечно, рассмотреть заманчивый вариант Бриков.

— Бриков? Этих сексуальных психов?

— Да, озорников Бриков и Маяковского. Брики потешались над влюбленным поэтом: они запирали его на кухне, а сами тем временем шумно, с истеричными воплями, принимались заниматься любовью. Он все слышал и беспомощно рыдал. Но меня больше устраивает квартетный вариант. Как тебе шведская семья?

— Но нас пока трое. Кто же четвертый?

— Если бы Илья с таким упрямством не держался за Тамару Владимировну, мы могли бы … — Фокин ухмыльнулся. — Мы могли бы создать образцово-показательную шведскую семью.

— Я не держусь за Тамару Владимировну, — вступил я в разговор, — это она держится за меня. Кстати, она тоже рвется замуж, — я посмотрел на Риту, — весна, что ли, на вас так пагубно влияет?

Лева извлек из папки тонюсенький конверт и торжественно вручил его мне.

— Почитай на досуге.

— У меня не бывает досугов.

Я вскрыл конверт. Там был всего один лист, сложенный вдвое. Я развернул его. Четыре имени, выписанные столбиком: Цинкельштейн, Пищик, Бублик… Мое имя стояло последним.

Я посмотрел на Фокина. Мой мучитель, топорща усы, беззаботно улыбался.

Потом он вскинул руку, посмотрел на часы.

— Ну, нам пора, — он повертел рукой с часами в воздухе.

— Ролекс? — спросил я.

Фокин засмеялся:

— Если бы…. Ах, знал бы ты, какие часы у моего шефа!

— И какие же у него часы? — спросила Рита.

— Золотые, с брильянтами, — Фокин легко поднялся со стула. — И, если Илья не будет особенно артачиться, я тоже скоро обзаведусь такими же.

В дверях он обернулся.

— Ах, как было бы хорошо, милейший друг мой, — он мечтательно воззрился на меня, — упрятать тебя за решетку годков эдак на пятьдесят. Но сначала — часы с брильянтами, — и Лева засмеялся.

Глава 17

— Нет, не видать тебе новой шубы! — обрушился я на свою возлюбленную.