Клуб «Гармония» давно переехал в ЦДРИ из профкома драматургов. По сути дела мы занимались арттерапией, и большая часть членов клуба принадлежала творческим профессиям, однако старая администрация, развращённая халявой, подозревала клуб в мощном бюджете, во взятках молодому директору и прочем. И хотя раз в неделю в солидной прессе выходила статья о нас, тётеньки, распускающие слухи о том, что клуб представляет собой лесбийскую оргию, школу обучения проституток и опасное политическое движение, регулярно засылали шпионок. Шпионки танцевали фламенко на часе Елены Эрнандес, снимали речевые комплексы на часе Иры Фетисовой, слушали мои ликбезовские разглагольствования о правах женщин, пили чай с печеньем, сдавали на всё это по пять рублей и продолжали подозревать у клуба двойное дно. В тот период, когда у всех поехала крыша на деньгах, видимо, не верилось, что люди практически бесплатно тянут эту лямку.

Тогда вообще всё смешалось в доме Облонских, особенно в культуре. Творческая интеллигенция судорожно продолжала искать хозяина. Демократы за свой стол не пускали, твёрдо считая, что «место артиста в буфете, а писателя — за письменным столом», и целый эшелон бывших антисоветчиков рванул к коммунистам.

Я понимала, что у меня есть штук пять рассказов, штуки три повести и один роман, и это повод показываться в качестве прозаика. Четырнадцать в основном поставленных пьес почему-то не считались литературой, в толстых журналах говорили одно и то же: «Конечно, вы замечательный писатель, но мы печатаем пьесы либо Солженицына, либо покойного классика». Я была ещё жива, и уже не была Солженицыным. Меня послал «Новый мир», «Октябрь», снова обвинив в сексуальной разнузданности творчества. Со мной довольно по-хамски вели себя издательства «Слово» и «Букмен», и уже я обвиняла их в разнузданности производственных манер.

Разочаровавшись в московских толстых журналах, я отправила повесть «Опыт социальной скульптуры» в питерскую «Звезду», где она в несколько кастрированном виде, но всё же вышла. Романа моего «Визит нестарой дамы» не потянула даже «Звезда». Косноязычный господин из отдела прозы объяснил по телефону, что готов научить меня, как писать романы, и что не следовало бы так сильно увлекаться сексуальной темой. Я была не против того, чтобы учиться писать романы, если бы мне предложил это, например, Андрей Битов или, например, Людмила Улицкая. Но почему-то обычно предлагали те, кто делал это ещё хуже, чем я.

В июне я полетела на Боннский театральный биеннале, и, что характерно, не от России, а от Германии. Ни один из моих российских спектаклей ни разу не был рекомендован нашими экспертами на биеннале, а первая же постановка пьесы «Пробное интервью на тему свободы» немецким театром привела в Бонн. Было лето, сумасшедше красивый город, гостиница в кустах роз и по три фестивальных спектакля в день. В Москве вовсю шла предвыборная истерика, и казалось чуть ли не преступлением вяло обсуждать сытым интернациональным кагалом проблемы современной драматургии.

Спектакль по моей пьесе был невероятно смешным. Усталый новый русский, по кличке Дубровский, эдакий лишний человек, был на сцене брит наголо, в чёрной майке, сапогах-казаках и с кобурой на кожаных ремешках. Когда он агрессивно совершал половой акт с главной героиней (в пьесе этого и близко не было), кобура громко стучала о металлические прутья, а восхищённая немецкая публика аплодировала. Они не видели других новых русских. Главная героиня в первом действии выходила на сцену в колготках со стрелкой, во втором — с двумя стрелками, а в финале — в вечернем платье и колготках, драных в клочья.