Фаина подошла к буржуйке и сунула в топку несколько щепок — дрова приходилось беречь. От печенья она отказалась наотрез, но Капитолина тоже умела настоять на своём, и они разделили три печеньки поровну, по полторы штуки каждой.

Если есть по крошечке, то можно растянуть очень надолго. Запивали чуть тёплым кипятком из старого чайника и молчали. Фаина подумала, что и во время горя бывают минуты счастья, когда сидишь рядом со своим ребёнком и видишь, что она жива и здорова и можно положить руку на её руку и в знак любви тихонько сжать пальцы, потому что слова прозвучат напыщенно и смятенно, а молчание в минуту душевной близости — то золото, что блестит в памяти до самого смертного часа.

Их молчаливую беседу прервал стук в дверь, и длинноногая девчушка лет четырнадцати быстро затараторила:

— Фаина Михайловна, девочки спрашивают, где в бомбоубежище положить одеяла. Мы по квартирам насобирали. И ещё книжки для детей. Мы с ребятами свои принесли, нам уже не надо, мы ведь взрослые, правда, Фаина Михайловна?

— Правда, Наташенька, спасибо тебе.

— Все воюют, даже дети, — с обидой в голосе заметила Капитолина, — одна я бумажки перебираю и заявки пишу. Не могу я так, стыдно в глаза людям смотреть. Но вообще-то у меня сегодня дежурство, так что я побежала.

«Уйдёт она в армию, как пить дать уйдёт», — с гнетущей тревогой подумала Фаина, глядя, как Капитолина спешит через двор под арку, и крестила её в спину, пока та не скрылась за поворотом.

Потом Фаину закрутил вихрь неотложных дел, потому что вверенный ей объект был сложный: контора вторсырья, домовая библиотека, в бывшем детском саду — он съехал лет десять назад — курсы парикмахеров, да несколько сот жильцов, к которым что ни день, то прибавляются беженцы. И всех надо обустроить, прописать, вести учёт, организовать дружину самообороны, наладить работу обогревательного пункта, проследить за порядком в бомбоубежище, а ещё обеспечить бригаду самозащиты песком, водой, противопожарным инвентарём и обязательно выбить для дежурных ватники и валенки, иначе они не смогут выстоять смену на холодной крыше дома.

* * *

С вечера зарядила снежная морось, смешанная с холодным ветром, и Капитолина решила, что это хорошо, даже отлично, потому что серая завеса тумана скрывала город получше всякой маскировки, наподобие той, что натянули на шпиль Петропавловского собора. Если бы ей раньше сказали, что самая прекрасная погода та, при которой ни зги не видно, она бы удивилась, а сейчас сидит на крыше, смотрит в пасмурное небо и радуется осадкам в виде мокрого снега. Наверняка из-за нелётной погоды и у Тихоны передышка. А если нет? Вдруг он полетит в условиях плохой видимости?

Капитолина постаралась отбросить нарастающую тревогу и несколько раз повторила имя мужа, ощущая его на губах словно поцелуй. Да нет, с Тихоном ничего не должно случиться. Нельзя притягивать плохие мысли, надо думать о будущем, например о том, что после войны у них будет четверо детей — две девочки и два мальчика. Нет, лучше три девочки и один мальчик, с девочками спокойнее. Хотя для трёх девочек надо слишком много нарядов, кроме того, они вертушки и хохотушки. Всё-таки лучше поровну.

Странно, но оказалось, что война порождает не только ненависть, но и любовь, когда вдруг понимаешь, насколько драгоценна каждая секунда с родными людьми. Ведь всё может перемениться в один момент, и от осознания прошедшего счастья захочется закричать на весь белый свет: любите друг друга, щадите друг друга, уступайте друг другу — живите настоящим и цените его, как драгоценное миро, чудом пролитое с небес на землю.

Капитолина поправила капюшон дождевика и посмотрела на напарницу — технолога Ларису в точно таком же дождевике, похожую на сказочного гнома. Фабрика шила шинели и гимнастёрки круглосуточно, поэтому Лариса, опустив голову на колени, тихо дремала на скамеечке у слухового окна.