|
Фабрика шила шинели и гимнастёрки круглосуточно, поэтому Лариса, опустив голову на колени, тихо дремала на скамеечке у слухового окна. От сырости скат крыши опасно скользил под ногами. Осторожными шагами Капитолина перебралась поближе к центру и присела на край ящика с песком. Несмотря на промозглый холод, дышалось легко и свободно. Откуда-то со стороны Коломны ветер доносил лёгкий запах гари. Сверху нагромождение крыш с первого взгляда казалось хаотичным: высокие, низкие, покатые, изломанные крыши с башенками и крыши-каре дворов-колодцев. Отсюда хорошо просматривался купол Исаакиевского собора. На днях верхолазы стали закрашивать его серой краской под стать ленинградскому небу. Плавной линией окантовывала мостовую речка Мойка. В ясную погоду через Зелёный мост на Невском проспекте видно знаменитый дом на набережной Мойки 12, откуда проводили в последний путь Александра Сергеевича Пушкина.
К середине ночи тучи разнесло и в чёрной полосе неба закачался бледно-лимонный диск луны. «Сейчас начнётся», — с тоской подумала Капитолина. И точно — не прошло и получаса, как с Выборгской стороны послышался далёкий гул самолётов, который становился всё громче и громче, пока его не перекрыл резкий звук ревуна воздушной тревоги.
* * * Чтобы пожарная каска не сползала с головы, Настя по-бабьи повязала вниз вязаный платок и удивилась, как это она раньше не догадалась заменить беретку на такой удобный головной убор, как русский платок. Мама давно говорила: возьми, Настя, платок, возьми платок. Зря не послушалась — мама всегда права. На ногах огромные валенки, на плечах толстая фуфайка с подвёрнутыми рукавами, в руках щипцы для тушения зажигалок. Чтобы зажигалка не успела учинить пожар, её надо быстро схватить и сунуть в ведро или в песок, иначе беда. При каждом налёте сотрудники Эрмитажа, даже те, кто имел право на отдых, поднимались по тревоге, готовые в любую секунду броситься на защиту вверенных им сокровищ. Любое оружие со временем превращается в хлам, а то, что сберегалось здесь, принадлежит вечности. Дальнобойная артиллерия обстреливала Ленинград днём и вечером, ночью бомбили. Немецкие войска стояли в шести километрах от Кировского завода и в четырнадцати километрах от Эрмитажа! Когда мама работала на Кировском, они с папой и Капой много раз проходили этот маршрут пешком в один конец и возвращались домой на трамвае, чуть утомлённые путешествием, но радостные и возбуждённые. По пути случалось столько интересного, и кроме того, папа обязательно покупал грушевое ситро с восхитительно шипучими пузырьками в стеклянном стакане. В первые дни войны на Дворцовой площади подразделения ополченцев проходили ускоренный курс штыкового боя, метания гранат, борьбы с вражескими танками, и по всему Эрмитажу сквозь приоткрытые форточки доносились топот марширующих взводов и резкие команды ротных. Изредка позволяя себе разогнуться от упаковки, Настя видела в строю седых мужчин и совсем мальчиков с наивными детскими лицами. Папа тоже был там, на площади, среди ополченцев, и ей хотелось изо всех сил закричать: «Папочка, родной, любимый, пожалуйста, не уходи, останься! Как же мы без тебя?!» — и биться, биться о стекло, как муха, пока не оторвутся крылья. С вечера погода укутала город туманами и моросью, поэтому налётов не ожидалось, но к двум часам ночи небо расчистилось, высветив фонарём луны резиновую тушу аэростата на стрелке Васильевского острова и сгоревший остов американских горок в Александровском парке на Петроградской стороне. Сначала Настя услышала низкий однотонный гул нескольких самолётов, и сразу кругом поднялась заполошная стрельба зениток. Скрещиваясь и разбегаясь, по небу зашарили лучи прожектора, но гул не стихал, нарастая волной низкого звука. Иглой взлетел вверх и белым сполохом повис в вышине осветительный снаряд. — Летят, летят, гады! — закричала Настина напарница кладовщица Маруся. |
