Старшина не мог её слышать, но, видимо, уловил, о чём речь, и нахмурился:

— Разговорчики в строю отставить! Запомните, обмундирование вам выдано второго срока, не новое, но и в нём вы должны выглядеть подтянуто и опрятно. Неряха — не боец! Ремень должен быть крепко затянут, чтоб под него нельзя было подсунуть больше двух пальцев. Да смотрите, чтобы пряжки смотрели в одну сторону, а не вразнобой. Уяснили? — Он прошёлся вдоль ряда девушек, придирчиво осматривая подчинённых.

— На курс молодого бойца вам отводится десять дней. Подъем в шесть утра, отбой в одиннадцать вечера. Личного времени — полчаса. Потом пойдёт специальная подготовка с более напряжённым графиком учёбы. Предупреждаю — будет трудно, но нытья я не потерплю.

— Мы же ленинградки, — тихо сказал кто-то из девушек, и старшина на мгновение замолчал, словно поперхнулся.

Старшина старался говорить веско и назидательно, как подобает командиру подразделения, но было видно, что он совсем молодой, лет двадцати пяти, и при первой же возможности повесит свою серьёзность на крючок, сбреет усы и сразу станет весёлым и обаятельным.

В стиранных-перестиранных гимнастёрках и юбках дистрофичные ленинградки утонули. Но гимнастёрка — это полбеды: её можно ушить, но вот сапоги!

Капитолина вставила ногу в сапог и охнула:

— Да туда две мои ноги влезут!

У Насти и у других девушек оказалось то же самое: повезло лишь крупной и высокой Марине Ивлевой, ей сапоги сорок первого размера оказались даже тесноваты.

На вечернее построение девушки шли, переваливаясь, как утята, лишь бы не потерять обувку по весенней распутице. Увидев их в форме, старшина побагровел наподобие шляпки у подосиновика и не по-уставному выдавил:

— С сапогами я вам, товарищи бойцы, помочь не могу. Наматывайте портянок побольше, а там, дай Бог, управимся. Сами понимаете, не до капризов.

— Видел бы меня сейчас Тихон! — усмехнулась Капитолина, когда они шли знакомиться с собаками.

— А меня Илья, — с грустью вздохнула Настя и подумала, что, наверное, они больше никогда не встретятся.

После первой встречи Илья стал заходить почти каждую неделю, и они шли бродить по залам Эрмитажа. В Георгиевском зале он осмелился взять её за руку, а на Иорданской лестнице сказал, что у неё красивые глаза с золотистыми искорками. В момент последнего расставания Настя коснулась губами его щеки и перекрестила на прощание, как чувствовала, что на следующий день принесут повестку, а ещё через неделю она окажется на тренировочной базе минёров-проводников в парке Сосновка и с дрожью в коленках пойдёт знакомиться с подопечным псом.

* * *

Все думали, что в осаждённом Ленинграде собак не осталось. Но оказалось, что они есть. В школе служебного собаководства в Сосновке на северной окраине Ленинграда стояли ряды вольеров с собаками — большими и средними, весёлыми и грустными.

Капитолине досталась немецкая овчарка Курт, а Настю тренер подвела к клетке с разноцветным псом, издалека похожим на спутанный ком шерсти. На деревянной табличке значилось его имя — Бром.

— Ну, здравствуй, Бром, давай знакомиться, я Настя. — Настя присела на корточки рядом с клеткой. — Наше первое совместное задание — подружиться, поэтому давай я расскажу тебе про себя, ведь ты говорить не умеешь. Согласен?

Она почти дословно вспомнила напутствие инструктора: «Ваша собака должна работать хорошо, без срывов. Мало того, что она должна будет точно, без запинки выполнять ваши приказы, важно, чтобы она не делала этого без приказа, по собственной прихоти. Иначе сама погибнет и вас погубит. В наших войсках уже отлично работают собаки-связисты и собаки-санитары, но служба ваших подопечных требует особой точности.