— Лида, как ты? Где ты? — Фаина подошла ближе. — Мы ведь с тобой почти двадцать лет не виделись.

— Да, двадцать, — согласно кивнула Лидочка. — Хотя мы недалеко жили — на улице Гоголя, но Фёдор не позволял к вам ходить. Приказал забыть и не шляться попусту. — Лидочка вздохнула. — Он ведь долго вас любил. Даже когда наши сыновья родились, всё равно о вас думал. Не говорил, но я-то знаю. Обида на вас в нем как осколок застряла. А я так, — она слегка пожала плечами, — то ли горничная, то ли кухарка, то ли мебель для удобства.

— Но ведь и ты его не любила, — осторожно напомнила Фаина. — Мы с Надюшей очень надеялись, что вы с Фёдором сумеете ужиться. Кстати, Надю разыскал муж, и она уехала в Америку. Слава Богу, из нас троих хоть она одна в безопасности.

— Мы и ужились. Так, что через несколько лет после свадьбы видеть друг друга не могли. — Лидочка отступила назад и оперлась спиной о решётку набережной. — Я сидела дома, нянчила детей. Федя был против моей работы, да я и сама не стремилась — спокойно, сытно. Что ещё надо? А Фёдор целыми днями пропадал на службе, потом учился на курсах красных командиров, воевал, служил. Теперь на фронте.

— Мои муж и дочери тоже воюют, — сообщила Фаина. — Ты же не знаешь, но я нашла Настеньку. — Она помолчала. — А сын погиб. Недавно похоронка пришла.

— И мои сыновья погибли, — с напряжением в голосе сказала Лидочка. — Их эшелон разбомбили по пути на фронт. Жене и Шуре было девятнадцать и восемнадцать. А я зачем-то выжила. Зачем? Сама не знаю. — Она покачнулась и медленно пошла вперёд нетвёрдой и ломкой походкой слепца без палочки.

— Лидочка, верь, что Фёдор вернётся! Жди! — крикнула ей в спину Фаина.

Лидочка обернулась:

— Нет. Он никогда не вернётся.

* * *

Гвардии майор Фёдор Тетерин не понял, что наступил на мину, просто вдруг оказался в чёрной воронке. Он трудно, с боями выводил свой полк из окружения, был дважды ранен, но не утратил надежды и командования не сдал. Да и кому сдавать, если от офицерского состава остались одни необстрелянные лейтенанты? Мальчишки, чуть постарше его сыновей. И вчера наконец разведка донесла, что впереди линия фронта. До своих оставалось совсем чуть-чуть.

Приподняв вверх, жёсткая сила закружила его тело отдельно от разума и отбросила в сторону. В уши громыхнуло звуком разрыва, который заполнил собой всю голову и вытек наружу алой горловой кровью. Несколько последних мгновений майор смотрел в небо с клубами дыма, что нещадно размазывал по небу ветер. Вдалеке за лесом стрекотали зенитки и совсем рядом натужно и жарко гудели танки. В воронку, где он лежал, свешивалась чья-то нога в разбитом солдатском сапоге. И внезапно вместо вони и танковой гари над ним легко поплыл давно забытый запах ладана. Перекрывая грохот боя, в ушах заблаговестил чистый и ясный голос большого колокола: «Динь-дон, динь-дон, все сюда, сюда, сюда!» Звон укутывал и успокаивал то, что осталось от тела, истерзанного осколками мины.

Неподвижный взгляд Тетерина внезапно натолкнулся на взор священника в потрёпанной рясе, которого отряд чоновцев расстрелял в Гражданскую. Только тогда у стенки старого овина священник смотрел люто и непрощающе, а теперь глядит с ласковым состраданием, как со старой иконы в порушенной церкви, и медленно произносит давно знакомое: Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих.

— Прости, отче, — немеющими губами попытался сказать Фёдор, но вместо слов у рта надулся кровавый пузырь, и из той дали, куда он сейчас шёл, навстречу ему шагнула человеческая фигура и распахнула по сторонам руки, будто хотела обнять.