— Да ладно, не обманывай. Знаю, что изменилась. У тебя есть закурить?

— Нет, я не курю.

— Всегда была праведницей, — Мартынова откинула голову на спинку дивана и глубоко вздохнула, — а я и курю, и пью. Что нам ещё остаётся, чтоб не сойти с ума?

Пробежав по потолку, её взгляд прогулялся по комнате и остановился на фотографии Сергея в изголовье дивана.

— Знаешь, а ведь я была влюблена в твоего мужа. — Она мягко улыбнулась. — Помню, когда он попросил твоей руки, я два дня рыдала белухой, а на твоей свадьбе прокралась на кухню и воткнула в свадебный торт мешалку для теста.

— Так это была ты? — изумилась Надя. — А мы с Серёжей думали на тётушку Клару. Она у нас была с большой причудинкой.

Губы Мартыновой болезненно дёрнулись:

— Боже мой, как давно это было. Словно на дне волшебного колодца с чистой водой. Ты хоть понимаешь, что прошлое больше никогда не вернётся?

— Серёжа пропал, — без всякой связи сказала Надя.

— Знаю. Мой жених тоже пропал прошлой весной. На работу наниматься пошёл на Путиловский завод и больше не вернулся. Он был инженером. А я торгую селёдкой на Кузнечном рынке в двух шагах отсюда. Грязно, но зато сыта, одета и обута. — Она шевельнула ногой в стоптанном, но крепком ботинке. — А ты чем перебиваешься?

Надя пожала плечами:

— Чем придётся. Меняла вещи, пока были. Потом Серёжины сослуживцы устроили санитаркой в больницу. Паёк, правда, крошечный, но дают регулярно. И доктор у нас хороший — однокурсник Серёжи. Всегда помогает, чем может. Недавно, представь, подарил мне баночку настоящего мёда! Кстати, давай чай пить!

Надя вскочила за чашками, но Мартынова резко покачала головой:

— Не буду чай. Я ведь к тебе по делу заглянула.

— По делу?

У Нади в груди ворохнулось предчувствие беды. Впрочем, в последние годы оно сопровождало её ежеминутно.

Мартынова подняла брови, как умела это делать в гимназии. Тогда от такой мимики к её ногам упали бы дивизии во главе с генералами, а нынче лишь собрались морщинки кожи у переносицы:

— Я вчера вечером встретила твою подругу Прокудину. Она просила передать, что для тебя есть новости. И если я окажусь рядом, то попросить тебя зайти.

— Про Серёжу? — Надя сцепила задрожавшие руки. — Конечно, про Серёжу! У Прокудиной муж из Гельсингфорса, наверняка Серёжа передал через них весточку с той стороны.

— Чего не знаю, того не знаю. — Мартынова встала. — Моё дело передать. Жаль, что у тебя нет папирос. Пошла торговать селёдкой, на неё сейчас самый спрос. Оревуар, Колосова.

На прощание она крепко, до боли, сжала Наде запястье:

— А правда, мы дёшево своего царя продали? Я так вообще его на ржавую селёдку поменяла. Эх, знать бы наперёд, как оно обернётся!

Мартынова ушла, а Надя побежала на Староневский проспект, дабы узнать от Прокудиной, что та навсегда уезжает из России и хочет оставить подруге на память старую лисью шубку, которая не влезает в чемодан, и свою фотографическую карточку с трогательной надписью: «О, где вы, годы золотые?» На обратном пути её ограбили, отобрали шубку и чуть не убили, и теперь Надя подумала, что надобно заставить себя встать и пойти поблагодарить спасшую её девушку с чудесным именем Фаина.

* * *

Хроническая усталость давала знать о себе противной тошнотой и колотьём в правом подреберье, на которое Ольга Петровна старалась не обращать внимания. От регулярного переутомления давило виски и окончательно село зрение.