Когда я спускалась по лестнице, мама выглянула из кухни; одной рукой она тяжело опиралась о косяк, а другую закинула на плечо Криса. На меня она смотрела с крайней надменностью, будто мое недомогание являлось вершиной лицедейства. С ее точки зрения, я бессовестно потакала собственным прихотям – как если бы я обессиленно повисла на руках Криса, разодетая в воздушную белоснежную ночнушку, трогательно покашливая в кружевной платочек.

– Вижу, тебе лучше, – сказала она. Это было скорее утверждение, нежели вопрос.

– Не слишком, – огрызнулась я. – Но я предпочитаю валяться больной в собственной постели.

На ней были ярко-желтые резиновые перчатки и кухонный передник. В холле стоял запах хлорки. За ее плечом виднелась кухня в последней стадии генеральной уборки: стулья закинуты на стол, а пол угрожающе сверкает, напоминая каток. Не понимаю, почему для хозяек нет большей лести, чем признание, что с их пола можно спокойно есть. Мамины полы за долгие годы настолько пропитались всеми элементами таблицы Менделеева, что как только пища попадала на пол, она сразу же становилась ядовитей цианида.

Оказавшись перед лицом нелегкого выбора – свалиться в постель, демонстрируя тяжкие страдания, или выдраить весь дом, желая показать, что она не потворствует мелким болячкам, – мама выбрала второе. И не прогадала. Я была настолько больна, что едва ли заметила бы ее представление, а какой смысл играть, когда в зале нет ни души?

Никогда еще мне не удавалось с такой ясностью прочесть ее мысли. Внезапно до меня дошел истинный смысл фразы «увидеть вещи со стороны». Мгновение назад мама стояла чуть ли не вплотную ко мне, и вдруг она начала уплывать по коридору, словно подхваченная струей освежителя воздуха, пока не превратилась в маленькую комичную фигурку в резиновых перчатках и огромном фартуке. От нее по-прежнему потоками исходила враждебность, но теперь мне было наплевать. С расстояния, которое выросло между нами, ее враждебность казалась смехотворной и нелепой.

– Я провожу Джу до тачки, мам, – подхалимским голосом проговорил Крис, уловивший своими локаторами напряжение.

Мама ничего не ответила, только клацнула зубами, покрепче сжала челюсти и с угрозой уставилась на нас. Я и не ожидала добрых напутствий, но это гнетущее молчание перехлестнуло через край.

– Кстати, спасибо за пунш, – не выдержала я.

И должно быть, наступила на мозоль, потому что мама чуть не подпрыгнула.

– Я все вам отдала! – завопила она. – Вырастила одна, кормила и поила, обеспечила жильем – я стольким пожертвовала ради вас! А теперь я должна бегать вокруг тебя, потому что ты, видите ли, разомлела!

У меня наготове была куча ответов, но не захотелось озвучивать ни один из них. Сил и так почти не осталось. Поэтому я просто пожала плечами и молча направилась к двери. Мама, разъяренная видом моей спины, бросилась в атаку. Это была ее типичная реакция – она считала необходимым получить хоть какой-нибудь ответ. В детстве она гоняла меня из комнаты в комнату, визжа, пока я не поднимала рев. Тогда она мигом успокаивалась. Одержать над ней верх было невозможно. Можно было лишь игнорировать ее.

Через открытую входную дверь неслись ее яростные вопли:

– Эгоистка! Избалованная девчонка! Симулянтка! И тут она взялась за дело всерьез. Слова вылетали, как дробинки из ружья, дырявя бок машины.