– Ах, Джулс, – подала голос Джил, – во всем этом не было и капли твоей вины. Это я во всем виновата. Так глупо с моей стороны.

Она наконец подняла голову. Я попыталась изобразить сочувствие, но такое неприкрытое страдание заставило меня лишь содрогнуться. Лицо Джил было как после химического пилинга, когда с помощью кислоты сдирают верхний слой кожи.

– Мне казалось, что я справлюсь… что мне повезет… – всхлипывала она. – Я боялась бросить Джереми, потому что мне не хотелось остаться совсем одной, а потом я встретила Филипа, он казался мне душкой, я думала, что он не бросит меня одну, но я ошибалась… А сейчас я просто не знаю, что делать… Ах, какая же я дура…

– И теперь уверена, что жизнь кончена?

Тут до меня дошло, что Филип, какое бы отвращение он у меня ни вызывал, служил прикрытием для нас с Мэл. Когда нужно было отвлечь Джил от тяжелых моральных переживаний, он был тут как тут – развлекал ее и трахал. Теперь же весь груз ответственности упал на наши с Мэл плечи. И конечно, на саму Джил. Ей сейчас очень плохо, но на данный момент у меня и своих проблем с избытком.

Джил ревела все сильнее:

– Я не знаю, но я надеюсь… я надеюсь…

– Зря, – перебила Мэл, это воплощение здравого смысла. – Он заявил ей, что ему нужна передышка, мол, у него и так на работе фигня разная, и он просто не может, когда она тут еще ноет.

Что ж, яснее некуда.

– Но он обещал мне позвонить, – запротестовала Джил. – Он сказал, что непременно позвонит, чтобы проверить, как у меня дела, и если все более-менее наладится, то, может быть, тогда…

Мэл поставила на столик две дымящиеся кружки.

– Чай, виски, мед, – возвестила она. – То, что вам обеим нужно. А ну давайте – залпом.

– Ах, Мэл!

Она сама догадалась приготовить горячий пунш. Я зашмыгала и сгребла в объятия побитую жизнью Джил, которая лишь жалобно пискнула.

– Подружки мои, я вас так люблю! Я вас ужасно-ужасно-ужасно люблю! Я люблю тебя, Мэл, – всхлипывала я, одной рукой цепляясь за ее ладонь, а другой прижимая к себе Джил. – Я так люблю вас обеих, я так рада, что вы у меня есть, что мне даже не нужен ни мужик, ни мама…

Страсти уже выплескивались через край. Джил вновь завыла сиреной, зарываясь все глубже и глубже в мою подмышку. Дружный рев доставлял нам невыразимое и громадное облегчение. Должно быть, мы завывали как два диковатых привидения. Если одна из нас начинала утихать, другая испускала такой страдальческий стон, что мы, как по команде, начинали по новой (так бывает, когда пытаешься сдержать истерические смешки, но не можешь, хотя никто уже не помнит шутку). Джил-то точно знала, что она оплакивала. Для меня же слезы стали воплощением всех невзгод, выпавших на мою долю, всех пустот, которые надо было заполнить, наконец, тоски по Барту и скандала с мамой – всего того, из-за чего прежде я не позволяла себе плакать.

Когда рыдания утихли – в основном потому, что у нас просто не осталось сил, – навалилась усталость. Но это была совсем иная усталость – я знала, что подруги не отвернутся от меня, хоть я и устроила это безумное представление. Мэл смерила нас с Джил взглядом, в котором ясно читалось, что перед ней не иначе как парочка умалишенных, но что поделаешь, такова уж Мэл.

Да, и она заботливо прикрыла наши кружки, чтобы пунш не остыл, когда мы закончим свою слезливую сцену. Вот это я зову настоящей дружбой.

Глава 20

Главной причиной, почему Мэл притащила Джил ко мне, было отнюдь не жгучее желание последней принести мне свои извинения. Просто Мэл не терпелось сбагрить кому-нибудь хнычущую Джил.