— Это было любимым креслом моего супруга, а это наша галерея фотографий, а в этом чайнике жасминовый чай, угощайтесь.

Вера Франковна вела себя так естественно и уверенно, что, не зная о её незрячести, можно было подумать, что она просто боится яркого света.

— Как вы управляетесь с таким домом? — не удержалась Альбина от вопроса, оглядывая экзотично, со вкусом обставленную комнату.

— Вы, зрячие, такие смешные, — засмеялась Вера Франковна, словно услышала замечательную шутку. — Вы не можете готовить, купаться, заниматься любовью без того, чтобы видеть. Это так забавно! Без своего зрения вы просто беспомощные существа, смешные, как новорожденные котята!

— Так вы смеетесь над такими, как мы? — спросила Альбина, разливая чай в миниатюрные китайские чашечки.

— Совершенно верно! Иногда я говорю своим гостям — поднимите свои руки и извинитесь перед этими умнейшими частями тела за то, что вы не доверяете им, не любите их и не используете их. И почему вы считаете, что вещи именно таковы, какими вы их видите? Это так обманчиво! И забавно!

Лессерова вновь залилась переливчатым смехом, прикоснувшись к лицу Альбины. Альбина инстинктивно отпрянула, словно испугалась, что эта незрячая женщина может нащупать её тайну. Прикоснувшись к её полной чашке, Вера Франковна улыбнулась.

— Вы не любитель чая, не так ли? Заварить вам кофе?

Она встала и прошла на кухню, отмерила кофе в кофеварку, заварила, согрела молоко.

— Вам помочь? — спросила Альбина, опасаясь, как бы старушка не обожглась.

— Нет, я прекрасно справляюсь. Вам, чтобы отмерить молоко в чашке, необходимо видеть количество, мне — достаточно почувствовать изменения в весе. Все просто. Если спросить тридцать человек, что за картину они видят, вы услышите описание тридцати разных картин. Вы думаете, вы видите то же, что и другие? Это неправда. Это часть мифа вашей зависимости от зрения. Как люди получают разные ощущения от наркотиков, так они получают разные картинки от зрения.

Альбина слушала, не произнося ни слова. Почему она говорит ей все это? Или она всем проповедует свою теорию?

— Кстати, о картинах, — вставила Дормич, наконец. — Наталья сказала мне, что вы предпочли бы сами обсудить цену. У вас есть приблизительная оценка полотна?

— Мы обсудим это непременно. Цены у меня нет. Она сложиться из того, что вы мне расскажете о себе, о вашем впечатление о полотне, о том, зачем оно вам и почему именно эта работа, а не другая.

Альбина улыбнулась дотошности милой женщины и рассказала о своем центре, о силе, которую она увидела в образе на полотне, о том, как это, по её мнению, важно для пациентов её будущего центра.

— Я ни в коем случае не хочу снизить этим цену картине, я готова заплатить столько, сколько вы скажете.

— А не остаться ли вам со мной пообедать? — вдруг предложила Вера Франковна. — Цену обсудить успеем. Мне интересно пообщаться с вами, сделайте приятное старушке, у меня чудесный супчик на обед!

Альбина осталась, не в силах отказать, хотя немного опасалась прозорливости необычной хозяйки.

Одно за другим, они беседовали о разном, в основном о жизни самой Веры Франковны, которая между делом настрогала салат из овощей и накрыла на стол. К удивлению Дормич она не спрашивала её о прошлом, а лишь интересовалась центром, тем, как Альбина видит его предназначение. Неожиданно она замолчала, словно вспоминая что-то важное.

— Вы ведь сказали, ваша фамилия Лаврентьева? Вы та самая Лаврентьева, которой эта бедная девочка Дормич передала все свои деньги?

— Да, — замерла Альбина. — Вы слышали эту историю?

— Не удивляйтесь.