— В следующем году мне будет столько же лет, сколько было моей матери, когда она умерла, и теперь я могу сказать, что никогда по-настоящему не понимала, что она была молодая.

— Сколько же было вашему отцу?

— Двадцать девять.

— Мой возраст, — тихо сказал он. — Да, это действительно можно понять только теперь. Она кивнула:

— Не знаю, смогу ли вспомнить что-нибудь еще. Я сейчас рассказала вам о том, как мы с отцом разглядывали звезды, но я никогда не вспоминала раньше ни об этом… ни о том, как я не хотела, чтобы он отсылал меня спать. — Она замолчала и попыталась перейти к другой теме:

— Я знаю, мои родители пользовались симпатиями в своем кругу. Об этом мне говорила тетя Джорджия. Но я также знаю, что они жили в основном в Уэйборн-Парке, а не в Лондоне, даже в мае — июле, то есть во время светского сезона.

— Вы и это знаете? А брали они вас с собой в Лондон?

— Нет, не думаю. Я по крайней мере не помню. Все мои воспоминания о родителях связаны только с этим поместьем. Помню, как отец посадил меня на пони в тот день, когда мне исполнилось три года. Я как сейчас вижу маму: она стоит на выгуле, заслонясь руками от солнца, и следит за нами через щелочки между пальцами. — Мерседес грустно улыбнулась. — Бедная мамочка. Для нее это была, наверное, настоящая пытка: ждать, что я могу упасть и разбить голову. Папа непременно хотел, чтобы я научилась ездить верхом.

— И вы научились?

— Должно быть, научилась. Не могу себе представить, чтобы я могла разочаровать своего отца. Но я больше никогда не ездила верхом.

— Почему?

— Лошади вселяют в меня ужас, — просто сказала она. — Не думайте, что мой отец виноват в этом уж только потому, что настаивал, чтобы я села на лошадь, несмотря на мой страх. Я уверена, что потом я уже не боялась бы.

— Так в чем же дело?

Она искоса посмотрела на него и пожала плечами. — Не знаю. Временами я даже воображаю себе, что мне этого не хватает. Тогда я собираю в кулак всю свою волю и подхожу к дверям конюшни. Но дело кончается тем, что я здороваюсь с конюхом и делаю вид, что просто прогуливаюсь. Юбка для верховой езды выдает мои настоящие намерения, но Бен достаточно хорошо воспитан, чтобы не дать мне понять, что заметил это.

Мерседес говорила об этом очень легко, но Колин догадывался, что на самом деле это давалось ей непросто. Его удивило уже то, что она вообще призналась в этом. За время своего короткого знакомства с Мерседес Лейден он узнал о ней точно только одно — она не бросала слов на ветер. Если говорит, что лошади вселяют в нее ужас, значит, она действительно парализована страхом перед этими животными.

— Как умерли ваши родители?

Мерседес ждала этого вопроса. Она могла отвечать по-разному, и на каждый ответ обычно следовала своя особая реакция. Она выбрала тот, который вызывал шок, заставляя людей лепетать что-то вроде извинений.

— Их убили.

Колин же наклонил голову в сторону и серьезно смотрел на нее. Потом он спросил:

— Убийцу нашли?

Она будто догадывалась, что он не склонен развивать эту тему. Своим односложным ответом она, напротив, разожгла его интерес.

— Два человека были обвинены и повешены.

— Они были виновны?

— Что за странный вопрос?

— Я думаю, он вполне оправдан. Или, может, я ошибаюсь, подозревая, куда могут привести обвинения, которые выдвигает против меня Северн? Разве он не надеется отправить меня на виселицу?

Мерседес растерялась от таких суждений, но поняла, куда он клонит.

— Моих родителей убили двое разбойников.