– Отлично. Значит, вы знаете дорогу.

Джек наполовину приподнялся, но затем уселся снова.

– Подождите. Там ведь подают ребрышки. А индусы, насколько я знаю, свинину не едят, разве не так?

– Нет, не так. Вы перепутали нас с пакистанцами. Они – мусульмане, а мусульмане не едят свинину. Мы – индусы. Мы не едим говядину.

– Но тогда почему «Бифстейк»?..

– Я слышала у них отличный салатный бар, большой выбор креветок... и «все пиво, вино и сангрии... которые вы только сможете выпить».

– Тогда вперед, – сказал Джек, поднимаясь и предлагая Калабати руку.

Она скользнула в туфли и поднялась единым плавным движением. Джек бросил на стол десять долларов двадцать центов, и она направились к выходу.

– А как же чек? – спросила Калабати с озорной улыбкой. – Уверена, вам могут сделать сегодня скидку.

– Я использую короткую схему.

Она засмеялась. О, сладчайшие звуки!

Пока они шли к выходу, Джек ощущал приятную теплоту руки Калабати на своих бицепсах и всеобщее внимание, которое они привлекали.

От «Аллеи Пикок» в «Уолдорфе» на Парк‑авеню до «Бифстейк Чарли» в Вест‑Сайде дистанция огромного размера. Но Калабати перешла из одного общества в другое с такой же легкостью, с какой переходила сейчас от одного гарнира к другому в переполненном салатном баре, где ею восхищались куда откровеннее, чем в «Уолдорфе». Калабати оказалась совершенно непритязательной, и Джек нашел это очаровательным. Хотя, положа руку на сердце, он все находил в ней очаровательным.

Пока они ехали в такси, он начал осторожно расспрашивать о ее прошлом. Оказалось, что Калабати с братом происходили из старинной богатой бенгальской семьи и что Кусум потерял руку в железнодорожной катастрофе, когда был еще совсем ребенком. В той же катастрофе погибли их родители, а их вырастила бабушка, с которой Джек познакомился прошлой ночью. Этим и объясняется их особая привязанность к ней. Калабати преподавала в Вашингтоне в лингвистической школе Джорджтаунского университета и время от времени консультировала в школе иностранных языков.

Джек смотрел, как она ест холодные креветки. Тонкие пальцы изящным движением очищали их от кожуры, макали в коктейльный соус и отправляли в рот. Ела она с удовольствием, даже со смаком, и он находил все ее движения восхитительными. Сейчас так редко можно встретить женщину, которая много ест. Джека просто тошнило от постоянных разговоров о калориях и лишнем весе, от расчетов калорий на неделю вперед. Когда он выходил пообедать с женщиной, ему хотелось, чтобы она ела с таким же удовольствием, как и он. Разделенный порок – вот как это называется. Сейчас их связывал общий грех чревоугодия – наслаждение от набитого живота, удовольствие от обоняния, жевания, глотания. Они стали сообщниками по преступлению. Это было чертовски эротично.

С едой было покончено.

Калабати откинулась на стуле и уставилась на него. Между ними на столе лежали жалкие остатки салатов, две косточки от бифштекса, пустой кувшин из‑под выпитой ею сангрии, пустой кувшин из‑под выпитого им пива и панцири по крайней мере сотни креветок.

– Мы встретились с врагом, – сказал Джек, – и победили. Теперь он у нас в животе. Хорошо, что вы не любите стейки. Они были слишком жесткими.

О нет, я люблю стейки. Хотя, я думаю, этот бифштекс способен повредить карме.

Говоря это, она протянула через стол руку и взяла пуку Джека. Ее прикосновение было похоже на электрический разряд, который буквально пронзил Джека насквозь. Он проглотил слюну и попытался поддержать разговор. Пусть она не видит, как действует на него.

– Карма. Это слово слышишь постоянно. А что оно означает? Это что‑то вроде судьбы, не так ли?

Калабати нахмурилась:

– Не совсем.