– Я ведь не киллер.

Эстеван засмеялся.

– Знаю, Роберто, знаю! А мне и не нужен киллер, сабес? Мне просто нужен человек, которому я могу доверять.

Эстеван посмотрел ему прямо в глаза.

– Я могу тебе доверять?

Боб кивнул.

– Абсолютно!

Эстеван хлопнул себя ладонями по коленям и встал.

– Вале, тогда за работу, времени у нас очень мало!

Мартин лежал на больничной кровати. Ему было очень хорошо. Особенно хорошо после того, как он обнаружил круглый пластмассовый краник, регулирующий подачу демерола в его вену. Ему нравилось ощущение, какое дает демерол – словно волнами накатывает на мозг – ш-ш-ш-ш… Нахлынет мягко и будто откатится… А потом снова – ш-ш-ш-ш… Волна за волной, опуская его все глубже и глубже в состояние блаженного транса.

Интересно, от демерола бывает передозировка?

Пузатый шериф сидел у него на кровати и уплетал двойной чизбургер с громадными чипсами, принесенные из неизвестного ресторана быстрого обслуживания. Мартин с любопытством и веселым ужасом наблюдал, как толстяк ссыпал чипсы в пакет вместе с двумя пакетиками соли, закатал верхушку пакета и начал трясти, как огромную замасленную мараку. Звук получился далеко не музыкальный. Мартин повернул круглый краник.

Масляных пятен на боках ярко расцвеченного пакета прибавилось. Шериф стал совать в пакет руку и доставать горсти жирно лоснящихся чипсов. Он запихивал их в рот и одновременно говорил что-то. Смысл слов ускользал от Мартина, но голос раздражал. Вернее не сам голос, а тот снисходительный тон, каким представители власти имеют обыкновение общаться со всеми остальными. Чем дольше длился монолог шерифа, тем больше отворачивал краник Мартин.

Он бы не прочь, чтобы эта капельница находилась при нем все время. Кто-то действует тебе на нервы? Открой краник! Застрял в пробке, а по радио одна реклама? Ширни гуты! И тебе сразу станет хорошо! Капельница с «демеролом» – отличное средство для существенного повышения качества жизни.

Амадо сидел на кровати среди скомканных простыней и смотрел, как Синди читает его сценарий. Он был вынужден признаться самому себе, что сильно волнуется. То, что ему удалось завершить свой первый черновой вариант, вызывало у него гордость и небольшое головокружение. До сих пор в его жизни не свершалось ничего подобного – чтобы его посетила идея, он принял соответствующее решение, потом сел и просто осуществил задуманное. Сам, от начала до конца. Конечно, ему давали приказания, и он их выполнял. Сперва кого-то разыскать, потом зарыть в чистом поле. Но то было совсем иное. Для таких дел большого ума не требовалось. И особых личных качества тоже. Повседневный труд в преступной организации лишен духовной отдачи. Амадо не оставлял его только потому, что работа легкая, а деньги хорошие.

Но это занятие не приносило ему никакого морального удовлетворения.

Теперь же Амадо обнаружил, что наделяя персонажи дыханием жизни силой своего воображения, воспроизводя человеческие страсти на чистом листе бумаги, создавая захватывающую историю, какую просто невозможно не рассказать, он тем самым заполнял пустоту в собственной душе. Писать киносценарий нелегко, но Амадо упоенно переживал творческие муки и, будто в награду, чувствовал себя удивительно хорошо.

И еще он испытывал непонятную, головокружительную, какую-то мальчишескую увлеченность Синди. Эта корейская девочка не имела ничего общего со знакомыми ему женщинами. Во-первых, в отличие от роскошных латин с пышными, колышущимися формами, Синди была миниатюрной, изящной малышкой. Амадо мог одной сложенной в горсть ладонью взяться за обе ее грудки. У нее почти не росли волосы на лобке.