Норберто думал о том, что услышал от Мартина. И чем больше размышлял, тем нелепее казался ему замысел гринго. Неужели до Мартина не доходит, что остальные группировки Ла-Эме не станут молча просиживать задницы и наблюдать, как он с Норберто прибирают к рукам мощное и доходное предприятие Эстевана? Наверняка кто-то из могущественных лос-хефес захочет сам доить эту корову! Скажем, Харед Самуэль, или Томас Эрнандес. Они наедут на Мартина и Норберто так скоро, что те не успеют и глазом моргнуть. Им останется только прикрыть свои задницы и молиться, чтобы не было слишком больно.

Если Мартин и впрямь попытается свергнуть Эстевана, то на его место ему придется поставить всеми уважаемого человека. Такого, к примеру, как Амадо. Да в придачу нанять целое войско для своей охраны. А не сделает этого, его песенка спета!

Норберто в недоумении покачал головой. Как он мог поддаться на уговоры гринго! Хорошо, что вовремя образумился и посоветовал Мартину поступить точно так же! Наверное, в ту минуту на него нашло затмение или он был под кайфом, если решил, что эта тупая выдумка может сработать. И тут Норберто вспомнил.

Он действительно был тогда под кайфом!

Мартин свернул с Вентуры на Лорел и поехал вдоль каньона по направлению к горному перевалу, за которым начинался Голливуд. Он решил подбросить руку Амадо в полицейский участок Западного Голливуда. Пусть полиция Лос-Анджелеса погрызется с местными копами по поводу разграничения полномочий. Создать им этакий ведомственный бардачок.

Рука лежала рядом на пассажирском сиденье. Она тряслась и подпрыгивала на ходу, будто живая. Так, по крайней мере, мерещилось Мартину, испытывающему из-за этого неприятное чувство. Ему даже стало довольно жутко. Сквозь прозрачную пленку просвечивали пальцы; они шевелились, напоминая Мартину виденный в детстве фильм ужасов, в котором рука убийцы действовала сама по себе, лишая жизни каждого, кто к ней приблизится. Амадо тоже убийца. И это его рука.

На первой же остановке у светофора Мартин запихнул руку под сиденье.

Включился зеленый, и он поехал дальше, оставив позади Долину. На перевале Мартин бросил взгляд на открывшийся вид, быстро перестроился вправо, отъехал подальше от дороги и остановился. Потом вышел из машины – прочь от мертвой руки, из-за которой у него по коже все еще ползали мурашки – и застыл на месте, любуясь панорамой в наступающих сумерках.

Перед ним распростерлось огромное, разлинованное улицами пространство Лос-Анджелеса. Город расположился в бескрайней котловине, уходящей вдаль во всех направлениях, насколько мог видеть глаз. В его собственном космосе подмигивали бесчисленные огоньки, собравшиеся в необыкновенно оживленную звездную галактику. В темнеющем небе, в последних лучах заходящего солнца, розовели полосы, оставленные реактивными самолетами.

Мартину нравился Лос-Анджелес. Этот город походил на рекламный щит. Солнце и пальмы, кабриолеты и блондинки. «We love it!». Но если присмотреться к Лос-Анджелесу повнимательнее, да заглянуть под все новые и новые подтяжки на фасаде, предстающем восхищенным взорам человечества, то станет понятно, что место это довольно зловещее и жизнь здесь устроена гораздо сложнее, чем кажется.

Сверху город покрыт глянцевым слоем людей, занятых повседневными делами – работой, покупками, учебой, ухаживаниями, любовью. Лицевым, так сказать, слоем. Но под ним находится еще один слой, невидимая изнанка, существующая за счет товарно-денежного обмена с лицевой стороной. Деньги за наркотики. Деньги за секс. Деньги за подпольные ди-ви-ди. Деньги за то, чтобы верхний слой мог существовать более или менее сносно. Люди, зарабатывающие деньги собственным трудом, тратят их на выживание или на новенькие «БМВ», или на маленькие удовольствия, которые позволяют им забыть о своих унижениях и страхах, почувствовать себя счастливыми.