Серафим стоял, пригнув голову к открытому окну «вольво», чуть не касаясь губами ее уха.

«Яркость не убавить?» — спрашивали обычно в Кэре, где постояльцы часто смотрели телевизор в дневное время.

В сумрачно сером салоне «линкольна» пахло сигарами и затхлым потом с примесью чего-то сладковатого — Карен никак не могла понять, чего именно, — замаскированного дешевым цветочным освежителем воздуха, да еще отдающего лекарствами, — запах, вызывающий тошноту, когда к нему принюхиваешься.

Застыв от напряжения, Карен сидела по другую сторону мягкого кожаного подлокотника, отделявшего ее от Виктора Серафима, который протягивал ей хрустальный бокал «Чиваса», обернутый пикейной салфеткой. Она была слишком напугана, чтобы отказываться от виски. Джо, зажатому на переднем сиденье между Донатом и водителем, выпивки из мини-бара не предложили. Время от времени она встречала его взгляд в параболическом зеркале заднего вида, вытянутом во всю ширину лобового стекла, но информации для обмена у них не было. За Джо Карен боялась больше, чем за себя.

Виктор не стал говорить, куда их везут, пообещав только, что поездка будет иметь «сугубо воспитательный характер». После того как они выехали из Интерборо у Хайленд-парка, Карен перестала искать ориентиры. Заштатные жилые кварталы Бруклина и Квинса (она понятия не имела, в каком из этих районов они находятся) мало чем отличались один от другого.

За полчаса езды никто не проронил ни слова.

Донат, чуть не лежавший на переднем сиденье, закинув ногу на приборный щиток, поглядывал в длинное зеркало на Виктора и Карен; его колючие маленькие глазки, словно говорившие «Ха, так я тебе и поверил!», щурились на них из-под паруса жирных волос.

— Будь добр, выключи эту херню, — сказал Серафим в зеркало.

Глухарь подался вперед и вырубил самый крутой хит Мэла Торме, разрывавший динамики.

— Собираются отвалить тебе кусок?

Серафим говорил по телефону.

— С кого поиметь?

— Хочешь совет, Хэролд? Затихарись-ка у себя в Бруклине, пока не получишь бабки.

— Я люблю, чтобы у меня все было честь по чести — по чести, приятель. А ты мурыжишь меня уже больше трех недель. У меня тут все записано, Хэролд. Хэролд, я начеку.

Во время беседы он не сводил глаз с Карен: мало ли, вдруг она не поймет, что отчасти он разыгрывает это представление для нее.

— Навар? А каковы шансы, что ты будешь при деньгах?

— Ты меня огорчаешь, Хэролд.

Виктор прикрыл рукой микрофон.

— Он Д-О-М-А, — по буквам произнес он глазам в зеркале.

Потом отставил трубку в сторону, как бы показывая Карен, что чего бы Хэролд ни наговорил, это ровным счетом ничего не изменит.

— Как вам нравится это пресмыкающееся? Вот с кем приходится иметь дело. Так и проходит жизнь — в разговорах со всякими слизняками.

Карен покачала головой, снова уловив тот же медицинский запах, только теперь более сильный.

— Он приносит мне свои извинения, Карен, — закрутился, мол, совсем… вот, послушайте. — Виктор на секунду приставил трубку к уху Карен, так чтобы она могла расслышать скорбную литанию на том конце провода, после чего вернулся к разговору. — Это что, «бензиновые» деньги? Кого ты обманываешь, Хэролд? Или я не знаю, что ты покупаешь власть?

Потянуло какой-то гнилью, как от грязных бинтов.

Машина теперь еле ползла.

— Хэролд, даю тебе срок до полудня, иначе, сучий потрох, тебя будут избивать каждую неделю, пока я не получу свои деньги. Каждую неделю я буду отрезать по куску от твоей жирной туши, педрила вонючий. Жирный вонючий педрила.