— Что именно?

— Он подал ей бокал.

— Мать одного из ребят. Мэри Ди Пэйс... девушка, которую я...

— Девушка, которую ты любил?

— Да. — Он помолчал. — Газеты попытаются что-нибудь из этого раздуть. Я подумал, что тебе следует знать об этом.

Она внимательно наблюдала, как он поднимал свой бокал. Его рука дрожала. Он быстро выпил и снова налил.

— Я даже не читаю этих сочинений, — ответила она.

Он пожал плечами и провел рукой по лицу. Небо неожиданно потемнело, покрывшись непонятно откуда взявшимися летними тучами. Он подошел к большому, во всю стену окну и рассеянно сказал:

— Будет дождь.

— Да.

Она смотрела на его лицо и видела, как начал подергиваться в нервном тике уголок его рта.

— Не позволяй им беспокоить себя, — сказала она, — ни Макнелли, ни Пирсу, ни кому-либо другому. Просто делай свое дело.

— Да, — ответил он, утвердительно кивнув головой.

В отдалении сверкнула молния, а за ней тут же последовал глухой раскат грома. Он повернулся к ней.

— Кэрин? Можем... можем мы пойти наверх?

— Да, милый, — ответила она и, взяв его за руку, повела к лестнице. Его напряжение волнами, словно электрический ток, передавалось ей через его пальцы. Молния сверкнула ближе, и она почувствовала, как он бессознательно вздрогнул, когда где-то рядом вслед за ней прогрохотал гром. Он вдруг с силой притянул ее к себе. Стоя ступенькой ниже, он прижался лицом к ее груди. Его тело напряглось, челюсти были крепко сжаты, дрожь стала заметнее.

— Ты нужна мне, — сказал он. — Кэрин, ты так мне нужна.

Она ничего не ответила, взяла его за руку и повела в спальню.

Кэрин вспомнила, как много лет назад он впервые сказал ей эти слова, когда она только начала понимать человека, которого так горячо любила. Это было в пятницу днем. Они ехали из Берлина. В карман его рубашки была засунута увольнительная записка на конец недели, на целых три дня. Джип подпрыгивал на изрытых взрывами бомб дорогах, а над головой у них было яркое, как лазурь, небо. Хэнк выглядел очень красивым в своем капитанском кителе. На погонах поблескивали серебряные нашивки, а в глазах отражалась голубизна безупречно чистого неба.

За сто километров от города они нашли небольшую гостиницу, над входом которой висела знакомая вывеска «Zimmer». Подъезжая к гостинице, он шутил над этим словом, считая забавным, что эта «семья» по имени Zimmer расплодилась по всей Германии. Они обедали одни в маленькой столовой, хозяин гостиницы суетился вокруг них, наливая из бутылки французское вино, которое ему удалось сохранить с «лучших времен». Затем они ушли в номер, и Хэнк начал распаковывать свой небольшой чемодан, а она в это время раздевалась. Он вынимал пижаму, когда она позвала шепотом:

— Хэнк.

Он повернулся к ней. Она стояла совершенно нагая, одной рукой прикрывая грудь, а другую вытянув вперед.

— Дай мне куртку, — сказала она. — Я хочу надеть твою пижамную куртку.

У нее был странный взгляд. Он подошел к ней, чувствуя, что для нее было очень важно, чтобы он дал ей свою пижамную куртку. Он протянул ей куртку, она надела ее и запахнулась, крепко обхватив себя руками.

— Очень приятно, — сказала она. — Я знала, что будет приятно.

Став ниже ростом без туфель на высоких каблуках и выглядя очень маленькой и уязвимой в слишком большой для нее пижамной куртке, она протянула руки, чтобы обнять его за шею.

— Можно мне поблагодарить тебя? — спросила она.

— За что?

— За то, что ты меня нашел. За то, что ты увез меня из Берлина на выходные дни. За то, что одолжил пижамную куртку.