— Это разумное желание, — ответил Хэнк, потягивая мартини.

У него было хорошее настроение. Таким оно стало с того момента, как он поговорил с Мэри. Он надеялся, что эти двое соседей, у которых был какой-то странный вид, уйдут домой ужинать, и он сможет пойти поцеловать свою жену.

Ни с того ни с сего Пирс спросил:

— Как тебе понравилось бы, если бы твоя дочь вышла замуж за одного из пуэрториканцев?

Хэнк заморгал глазами.

— Что? Что ты сказал?

— Одну минутку, Фрэд, — сказал Макнелли. — Ты создашь у него неправильное представление.

— Неправильное представление о чем, Джон? — спросил Хэнк.

— О нашем районе и городе.

— Что ж, я считаю, что это хороший район и хороший город, — ответил Хэнк.

— Я не сомневаюсь, что ты так считаешь, — сказал Макнелли.

— Видишь, я говорил тебе, что он с нами согласится, — вмешался Пирс.

— Согласится с чем?

— Поддерживать наш район в нормальном состоянии. И город.

— Я не понимаю, о чем вы? — спросил Хэнк.

— Ну, в таком случае, давай немного поговорим об этом, Хэнк, — начал Макнелли. — Ты знаешь, что Фрэд, я и все остальные наши соседи — люди без предрассудков. Мы нормальные американские граждане, которые верят, что все люди созданы равными и что каждый человек имеет право на место под солнцем. Верно я говорю, Фрэд?

— Абсолютно верно, — поддержал его Пирс.

— И мы не верим в то, что существуют граждане второго сорта, — продолжил Макнелли. — Но мы считаем, что определенным элементам, живущим в городе, больше подходит сельская культура, чем городская. Людей, привыкших резать тростник и ловить рыбу, нельзя просто взять и бросить в гущу самого большого в мире города, надеясь, что они адаптируются. Эти элементы...

— Какие элементы? — спросил Хэнк.

— Ладно, Хэнк, не будем придираться к словам. Я уверен, что мы сходимся во взглядах и знаю, что ты не считаешь меня человеком с предрассудками. Я говорю о пуэрториканцах.

— Понимаю, — сказал Хэнк.

— Они, без всякого сомнения, прекрасные люди. Я знаю, что на самом острове Пуэрто-Рико очень низкий процент преступности и что там безопасно ходить повсюду, как в палате для новорожденных. Но там — это не здесь. Здесь далеко небезопасно ходить по испанскому Гарлему. В кварталах, заселенных испанцами и раскиданных по всему городу, процент преступности очень высокий. И довольно скоро везде будет не безопасно ходить, не боясь получить удар ножом. Это распространяется и на Инвуд тоже.

— Понимаю, — повторил Хэнк.

— Сейчас, ясно, мы не можем сказать этим проклятым людям, где они должны жить. Они американские граждане, такие же, как ты и я, Хэнк, точно такие же, как ты и я. Они свободные люди и имеют право на место под солнцем. Я не стал бы отрицать этого, но мне кажется, что им следовало бы внушить мысль, что они не могут просто прийти в цивилизованный город и превратить его в джунгли, пригодные лишь для жизни зверья. Я думаю о своей жене и детях. Хэнк, а ты должен подумать о своей восхитительной маленькой дочери. Я абсолютно уверен, ты не захочешь, чтобы ее изнасиловал какой-нибудь фермер с Пуэрто-Рико.

— Понимаю, — опять повторил Хэнк.

— Это и привело нас сюда. Сейчас никто из нас на этой улице не может простить убийства, уверяю тебя, и я надеюсь, ты понимаешь, что все мы жаждем торжества правосудия. Но скажи — никто ведь не идет в джунгли и не вешает охотника за то, что он убил опасного зверя. Никому и в голову не придет сделать что-либо подобное, Хэнк.

— Понимаю, — снова сказал Хэнк.

— Хорошо, итак, трое молодых белых парней случайно забрели в испанский Гарлем, который является — ты со мной согласишься — частью джунглей, и это дикое животное набрасывается на них с ножом и.