Вероятно, он говорил то же самое, даже теми же словами Генесию в тот день, когда Ликиний с сыном отправились на свидание с палачом. Но у Маниакиса даже в мыслях не было, поставить это евнуху в вину; слабые всегда благоразумно держатся в стороне от распрей сильных мира сего.

— Благодарю тебя, достопочтеннейший, — сказал он. У евнухов существовали собственные титулы, из которых Маниакис выбрал самый высокий. — А теперь, пожалуйста, встань и назови свое имя.

— Меня называют Камеас, величайший, и я имею честь быть постельничим императорской резиденции, — ответил евнух, поднимаясь с земли.

Значит, Камеас действительно обладал высшим в своей среде титулом; он возглавлял весь штат прислуги Автократора. При слабых же Автократорах постельничий зачастую становились самыми могущественными людьми в империи. При мне такого не случится, подумал Маниакис и спросил:

— Когда Генесий бежал отсюда, взял ли он с собой кого-нибудь из членов своей семьи?

— Нет, величайший, — все так же печально ответил Камеас. — Его жена вместе с малолетними детьми, дочерью и сыном осталась в императорской резиденции в надежде на твое милосердие. — Постельничий провел кончиком языка по губам. Если новый Автократор — любитель проливать кровь, то об этом станет известно прямо сейчас.

— Я не хочу видеть их, — сказал Маниакис. — Меня вполне устроит, если женщина с девочкой немедленно отправятся в женский монастырь, а мальчик — в мужской. Передай им мои слова. Передай также, что если они когда-либо решатся покинуть монастырь или сделают малейшую попытку вмешаться в политику, то ответят за это головой. Мне бы очень не хотелось, чтобы они приняли мое милосердие за слабость, — передай им и это.

— Я немедленно передам им твои слова, не изменив их ни на йоту, — ответил Камеас и, как бы для себя, добавил чуть тише:

— Было бы очень неплохо, если бы в дворцовом квартале наконец поселился Автократор, вполне понимающий значение слова «милосердие». — Постельничий низко поклонился и заспешил к резиденции.

А Маниакис уже медленнее двинулся дальше. Мерин не спеша пронес его мимо Палаты Девятнадцати Лож, где проходили поистине невероятные пиршества. Громадные бронзовые двери здания были открыты, словно приглашая его войти. Но отобедать там ему хотелось ничуть не больше, чем встречаться с семьей Генесия. Ложа служили для того, чтобы вкушать яства полулежа, — то был архаичный способ принимать пищу, давно исчезнувший повсюду, кроме дворцового квартала. Он был уверен, что все сделал не так, когда впервые попал в этот зал.

Маниакис свернул с прямой дороги, ведущей в резиденцию; ему захотелось взглянуть на здание Высшей Судебной палаты. Здесь парадные двери также были из бронзы, но украшены настолько искусными барельефами, что изображения людей и животных казались живыми. С обеих сторон к главному зданию палаты примыкали два изогнутых крыла. Почти изо всех окон этих крыльев выглядывали любопытствующие чиновники. Они побаивались, не тронут ли их люди Маниакиса в момент перехода власти из рук в руки. В остальном смена правителей вряд ли волновала этих чинуш: если новому Автократору вдруг захочется их перебить, кто тогда будет управлять империей?

— Что находится за той рощицей? Вон за той, к юго-западу? — спросил у одного из них Маниакис.

— Часовня, посвященная Фосу, — ответил тот, не подозревая, что разговаривает со своим господином. — Она построена давным-давно, но используется крайне редко: большинство последних императоров предпочитали богослужения в Высоком храме.

— Я могу их понять, — заметил Маниакис.