Сумской спокойно наблюдал за их кривляниями, ничего другого ему не оставалось. Он не испытывал ни страха, ни тоски, только сожаление о том, что по-глупому прокололся. Не оценил щучьей хватки ублюдка, сидящего перед ним. Полагал, что усыпил его бдительность, легко, по завету министра Лифшица поделившись пятью миллионами, ан не тут-то было: щучара собиралась высосать его до дна.

Старик разглядывал его с тусклой ухмылкой.

— Надо думать, знакомиться нам ни к чему, не так ли, сынок?

— Как вам угодно, Иссидор Гурович.

— Ты, Бориска, человек разумный, сметливый, поэтому, надеюсь, наше недоразумение мы разрешим полюбовно.

— Не знаю, в чем оно заключается, — поморщился банкир, — но слушаю внимательно.

Старик подозвал коричневого клерка, и тот начал деловито раскладывать перед Сумским различные бумаги. Господи, чего тут только не было. На стол, бумажка за бумажкой, легла вся жизнь молодого, преуспевающего финансиста, заключенная в копии банковских счетов, доверенности, дарственные, купчие и даже копии личных писем, о которых Борис Исаакович давно забыл. Кто-то выполнил трудоемкую работу, которая вызывала восхищение. Самым любопытным в бумажной груде был документ, по которому Сумской отказывался от всех своих имущественных и прочих прав в пользу австрийского банка "Сионика" и некоей турецкой фирмы "Калаш-югер". В этом документе, безусловно, крылась разгадка сегодняшней встречи. Клерк-производитель положил его отдельно и бережно разгладил узорчатые, с фиолетовыми выпуклостями печати.

Чтобы просмотреть всю кучу, Сумскому понадобилось двадцать минут. Его не отвлекали. Старик подошел к биллиарду и гонял "американку", восторженно вскрикивая при каждом удачно забитом шаре. Клерк помогал Сумскому: по мере прочтения складывал документы в аккуратную стопку. Наконец Сумской откинулся на спинку стула и закурил. Самарин, улыбаясь, помахал ему кием.

— Не желаете партийку?

— Извините, не имею привычки, не обучен.

— Напрасно, сынок, игра полезная. Укрепляет глаз и лечит нервы, — он вернулся к столу. — А вот этого не одобряю, — указал на сигарету, — хотя сам, грешный, балуюсь иногда. Куда денешься. Вредные привычки, как родимые пятна — попробуй выведи... Ну-с, Боря, какие сомнения?

Сумской загасил сигарету в угодливо подставленную клерком пепельницу, постарался выдержать тусклый издевательский взгляд старика. Взял документ с отказом от прав, повертел перед глазами.

— Иссидор Гурович, но ведь это же филькина грамота. Никакой суд не признает.

Старик удивленно сощурился.

— Зачем нам какие-то суды, это наши семейные, внутренние заботы. Пусть тебя это не волнует. У нас хорошие, опытные юристы... Главное, Бориска, подмахни-ка все чохом и закроем вопрос, так сказать, в принципе. Детали — это ерунда.

— Что будет со мной, когда подпишу?

— Ничего не будет. Начнешь новое дело. Ты молодой, здоровый. Еще себе наворуешь. Когда-нибудь поблагодаришь старика за урок.

Сумской задал вопрос, который, скорее всего, не стоило задавать:

— Одного не пойму, почему вы именно в меня вцепились? Где я вам дорогу перебежал?

Развеселил старика, потешил.

— Бориска, милый, да кто же спрашивает волка, почему он ту овцу задрал, а не эту? Чья очередь подошла, того и дерут. Ты разве, когда капиталец сколачивал, объяснял людям, почему их грабишь? Кстати, хоть догадываешься, кто тебя сдал?

Разумеется, Сумской догадался. К некоторым счетам, а также к переписке доступ был только у одного человека, которому он доверял почти как самому себе.