Всю жизнь он чувствовал себя человеком, не оправдавшим чьих-то надежд. Он не мог их оправдать, потому что то были чужие надежды, но люди этого не понимали и обижались. Они обижались и сердились, что он не такой, как им хочется, и все делает только по-своему. И его учение в школе, и в институте, и после — все это всегда вызывало раздражение у окружающих и горестное недоумение в глазах матери. Последнее огорчало больше всего.

Он чувствовал себя неполноценным, неспособным на ту универсальную безликую деятельность, которая сделала бы его приемлемым членом общества. Отсюда возник порыв, судорожный, истеричный поиск, закончившийся приземлением в цирке.

Появление Орта включило невидимый эскалатор, ведущий к успеху, и теперь Михаил достиг его вершины. Он понимал, что все происходящее с ним сейчас всего лишь тень былых разочарований и мучений.

В эти дни к нему пришла глубокая печаль и не покидала его ни на минуту. Он шутил, смеялся, делал все, что велел всеведущий переводчик Саша, но печаль не отпускала его.

Саша превратил его пребывание в Стокгольме в ритмично работающий конвейер, на котором одни дела сменяли другие с космической скоростью.

— Подумайте над ответной речью, — твердил Саша, — по традиции она должна быть короткой и шутливой. Постарайтесь придумать какую-нибудь остроту потоньше. Шведы — те же англичане, обожают тонкий юмор в официальной обстановке.

Подольский исподлобья смотрел на гида. Саша морщился. Ему не нравилось состояние подопечного.

— И чего это вас так развезло? Шведы не по душе?..

Наконец настал торжественный момент. Он увидел в двух шагах от себя высоченного мужчину со звездой и широкой лентой на фраке. Король смотрел на него, снисходительно улыбаясь, и что-то говорил. В зале много людей и много света.

Михаил знал, что, бледный и взволнованный, он очень хорошо выглядит в элегантном фраке с бутоньеркой. Не ученый, а какой-то артист. Скорее Керубино, чем Фауст.

Прозвучала музыка — кажется, шведский гимн, и Михаил, начав с традиционных изъявлений благодарности, сказал:

— …В отличие от смерти успех никогда не бывает преждевременным. Следуя лучшим рекомендациям великих ученых, я взбирался по плечам могучих предшественников. Когда мое ползанье им надоело, они сбросили меня; но поскольку назад падать было некуда, так как оттуда напирала плотная волна современников, я полетел вперед, в неизвестное, где и находилось мое открытие. Мне ничего не оставалось, как подобрать его и приехать в Стокгольм за Нобелевской премией.

Михаил вызубрил эти слова по-английски и, наблюдая за королем и Сашей, видел, что говорит правильно; во всяком случае, до них доходило.

В зале засмеялись. Сначала один, потом второй, потом все. Смеялся король, хихикал Саша.

Он не понимал, почему они смеются. Ничего такого смешного он не сказал. В лучшем случае это могло вызвать улыбку.

Но они хохотали. Визитки, фраки, платья и драгоценности тряслись и вибрировали. Прямо в переднем ряду стоял Ар Хенриксен и разевал квадратную пасть с искусственными зубами.

Король поднял руку, и все успокоились. Михаил был оглушен и сначала не слышал его слов.

— …это позволяет нам без предварительного обсуждения автоматически наградить вас еще одной медалью, — уловил, наконец, он и с ужасом увидел, что ему протягивают еще одну медаль.

Дрожащими руками он взял футляр и, запинаясь, сказал по-русски:

— У меня была речь только для одной медали, но…

Саша быстро перевел, и король опять зашелся в хохоте.