Фелисити тихо застонала. Его слова уничтожили последние сомнения, а когда его губы впечатались в ее, Фелисити загорелась по-настоящему. Руки ее нетерпеливо рвали его рубашку, добираясь до мускулистой обнаженной плоти. Поцелуи капитана с каждой секундой становились все более обезумевшими и животными; язык его пересыхал в бесконечных атаках, и, чувствуя дрожь прильнувшего к нему тела, он все сильнее распалялся ответным огнем ее страсти. Обоюдоострый меч желания терзал их жаркие, еще не слившиеся тела, а яростная сила молодости заставляла терять всякий контроль над происходящим.

Скоро дышать стало почти невозможно, и Дивон, оставив ее рот, раскаленными губами впился в стройное белое горло, руками бешено разрывая крошечные пуговицы столь знакомого платья. Они падали на кирпичный пол с тихим шорохом дождя, но молодые люди, поглощенные собой, даже не замечали этого.

Наконец грудь ее была освобождена. Капитан в неистовстве накинулся на розовые бутоны, лелея их руками и губами так, что скоро маленькие соски стали тяжелыми и набухшими, как спелая ежевика.

– О Господи, Рыжая! – Дивон спускал ее платье все ниже, с легкостью обрывая застежки и ленты; через минуту Фелисити стояла среди вороха белья, призывно розовея нагим телом.

Он положил руки ей на бедра, и девушка, чувствуя, что колени ее подгибаются, медленно стала оседать на пол, – но Дивон тут же подхватил ее и стал заваливать назад, пока ее ягодицы не коснулись края стола, а его тяжелое тело не легло сверху. Естество его, стиснутое брюками, огромное и живое, бунтовало все неукротимей. Ощутив это прикосновение, Фелисити сама раздвинула ноги, словно приглашая насладиться сладкими глубинами своей плоти.

Капитан стонал, готовый взорваться каждую секунду.

Быстро смахнув со стола посуду и недоеденные бисквиты, он уложил девушку на стол, непрерывно поглаживая разгоряченной рукой то ее грудь с торчащими сосками, то пленительную тонкую талию, то золотой треугольник с тонкими волнистыми завитками.

Палец его, наконец, нашел вход в волшебную пещеру, столь жаждущую властного проникновения, – в ней было горячо и влажно. Затем он медленно нажал на крошечное чувствительное ядро над входом, и Фелисити взвизгнула, содрогаясь в непроизвольных конвульсиях.

Дивон был даже не в состоянии полностью освободиться от мешающих ему брюк – он лишь стянул их книзу, чтобы не мешать своему трепещущему естеству, и развел ноги девушки еще шире.

Его вхождение на этот раз было мягким и глубоким, вызвавшим обоюдный стон. Локти Дивона опирались на грубо сработанный стол, а руки сжимали льющееся золото ее распущенных волос. Гладкие и упругие ноги обнимали его работающие бедра, а за окном с монотонным шумом лил дождь. Губы любовников под становившийся все более сумасшедшим ритм сливались все плотнее.

Первой почувствовала приближение оргазма Фелисити; она на мгновение замерла, сосредоточившись на одном ощущении и затаив дыхание, а затем содрогнулась в неистовом порыве, вбирая его плоть в себя еще глубже, впиваясь в потную скользкую спину и безудержно крича. Через секунду ей ответил и Дивон, изогнувшись и посылая в сокращающуюся воспаленную бездну свое семя.

Фелисити в изнеможении молчала, глядя на спутанные волосы капитана. Оба они едва переводили дыхание. Тела их казались невесомыми. Затем девушка открыла, было, рот, но тут же сомкнула его, не зная, что сказать. Дивон, не отрываясь, смотрел на ее истомленное счастливое лицо.

Перед ужином они зажгли все имевшиеся на кухне масляные лампы, и теперь она была освещена, как в праздник, но, увы, яркий свет все равно не давал возможности прочитать выражение его задумчивого лица. Наконец Фелисити смогла встать и нежно положила свою ладонь на спутанные колечки волос на его широкой груди.

В ответ он молча прижал ее руку своей – под ее пальцами радостно и доверчиво билось его сердце.