— Бен, я проголодался, — сказал Мориарти, повернувшись к вознице, и Харкнесс, проехав Чансери-лейн, свернул к Холборну, где находился ресторан «Йоркширский герцог», пироги из которого неизменно нравились его хозяину.

Профессор никак не мог забыть Джои Кокса и его птичьи повадки. На фотографической сессии нужно быть осторожным и, как укротителю львов, взять на вооружение стул и хлыст.

Витрину лавки на Хай-Холборн украшали лежащие на подстилке из петрушки угри, пироги с угрями и жестянки с оными. Выставленные на широкое обозрение, эти верткие, скользкие, скрытные создания притягивали взгляд и вызывали обильное слюноотделение у ценителей гастрономических тонкостей, поскольку, будучи приготовленной должным образом, рыба эта отличается нежнейшим вкусом. В данном заведении угря употребляли не только как начинку для пирогов, не только подавали заливным, но и приготовляли особенным образом, о чем извещала сделанная мелом надпись на большой доске выносного меню: «Угорь по-норфолкски».

Народу на ланч здесь собиралось немало, но все же не так много, как к обеду. Хозяин в длинном белом фартуке работал за стойкой; ему помогали две симпатичные дочери. Дело шло споро, пироги появлялись как будто ниоткуда, словно невидимый помощник, спрятавшись под прилавком, подавал их наверх, выхватывая из некоего рога изобилия. Ловко орудуя ножом, хозяин вскрывал жестянку, выворачивал пирог на промасленную бумагу и вручал покупателю, тогда как его супруга принимала деньги и выдавала сдачу. Происходящее здесь напоминало известный трюк с вылетающей из металлической трубы бутылкой; из последней фокусник наливает любой названный зрителями напиток.

Бен Харкнесс попросил две порции угря по-норфолкски — порезанная кусками по два-три дюйма рыба тушилась в масле, а потом хорошенько прожаривалась.

Мориарти никогда не ел угря на публике — употреблять это лакомство — почти то же самое, что играть на губной гармонике, и предаваться такому наслаждению куда лучше в полутьме кэба.

Этим он и занимался по пути домой.

Едва выйдя из кэба, Мориарти понял — в доме что-то случилось. Объяснить это чувство, как и свой гипнотический дар, он не мог, но оно всегда проявлялось в привычных уже симптомах: сердце начало вдруг колотиться, внутри все сжималось, как будто он летел навстречу неведомому в некоем новом, еще не испытанном аппарате.

Было холодно, и, словно в надежде сбросить давящее ощущение обреченности, Профессор, поднимаясь к двери, бормотал под нос знакомые строчки:

В какой-то момент вспомнилось старое поверье: услышишь ночью крик совы — жди чьей-то смерти.

В холле, сразу за дверью, стоял у лестницы брат Билли Джейкобса, Бертрам. Рядом, положив руку ему на плечо, — Берт Спир. Чуть даль, у обитой зеленым сукном двери в кухню, прислонился к стене Уолли Таллин. Все притихшие, с посеревшими лицами. Глаза у Джейкобса были влажные, губы дрожали, рот как будто съехал набок, руки тряслись.

— Что случилось? — Мориарти сбросил с плеч пальто и передал подбежавшему Уолли шляпу и трость.

— Профессор! Слава богу, вы вернулись! — С этими словами Бертрам упал на колени, схватил Мориарти за руку и, поднеся ее к губам, прижался к печатке на среднем пальце. В христианском мире этим жестом выражают почтение к епископу. В мире уголовном он также не редкость, и члены семьи Профессора нередко выказывали таким способом признательность и покорность.

— Что случилось? — повторил Мориарти.

Ему ответил Спир, стоявший с каменным лицом у лестницы.

— Билли… Он мертв. Повесился на чердаке.

— Повесился?

— Я ничего не знаю, Профессор. Мы только что его нашли.