– Что за собрание, полковник?

– Какой-то идиот, – и Виттенгер выразительно посмотрел на меня, – распустил слух, будто мы взяли в плен моролинга. Они, – он показал на Цанса и Брубера, – представители общественности. Та дама в черном свитере – знакомая Бенедикта, единственный человек, с кем он разговаривает.

Рунд пожал плечами, мол, что взять с полицейского. Все ключевые места в гостиной были уже заняты, поэтому Рунд велел своему охраннику подыскать себе другое место, а кресло, в котором он сидел, передвинуть в центр гостиной, ближе к камину.

– Почему сняли наручники? – заняв кресло, спросил он строго.

– Вы бы их сами поносили, – огрызнулась Шишка.

Охранник пожаловался:

– Босс, наверху собирается толпа. Ждут приезда журналистов, они вылетели из Амазонии несмотря на ураган.

– Нам только журналистов не хватало!

– Подумаешь, один из них и так уже здесь, – вставил Брубер и «кхыкнул».

– Вы это о ком? – спросил его Рунд.

Я ответил:

– Успокойтесь, это он обо мне.

– Ну тогда ладно… – облегченно вымолвил Рунд. – Что будем делать, полковник?

Виттенгер понял, что между мной и Рундом состоялся какой-то разговор. Одним только взглядом он говорил мне: «Ты либо со мной, либо с ним». «С тобой, с тобой», – отвечал я ему проникновенно. Вырисовывался чрезвычайно сложный любовный многоугольник: Виттенгер ревновал меня и власть к Рунду, Шишку – к Бенедикту, Цанс ревновал Бенедикта к Шишке, Бенедикт – Шишку ко всем, к кому она обращалась. Не вовлеченными во все это любовные – в широком смысле – перипетии оказались только Брубер, Катя и охранники, но и за ними, думаю, дело не станет. Например, оба охранника довольно благосклонно поглядывали на Катю, а Брубер мог приревновать моролингов к Цансу и Бенедикту.

– До завтра как-нибудь продержимся. А завтра я увезу Эппеля на Фаон, – изложил свой план Виттенгер.

– К чему такая спешка? – возразил Рунд.

– Если бы я спешил, то увез бы Эппеля сегодня.

Рунд хотел ответить что-нибудь эдакое, но их перебранку прервал охранник:

– К нам ломится некто Вейлинг, – сообщил он Рунду. – Прогнать?

– В шею! – велел я.

Рунд вскинул брови.

– Впусти, – сказал он очевидно из вредности.

Вейлинг сперва просунул голову меж дверных створок, осторожно огляделся, потом вошел целиком. Его впустили по первой просьбе, и это его насторожило.

– Добрый эээ… – Вейлинг посмотрел в окно. – Как у вас принято в таких случаях говорить – день или ночь?

– Говорите «утро», – ответил Рунд. – Скоро начнет светать.

– Доброе утро… всем, – это неуверенное «всем» наводило на мысль, что кое-кто не должен принимать доброе пожелание на свой счет. – Я к господину Цансу.

Вейлинг подошел к Цансу и начал что-то торопливо бубнить про виртуальные игры – настолько торопливо, что и охранникам было понятно, что игры – всего лишь предлог. Но никто не стал говорить этого вслух.

– Бенедикт голоден, вы его заморите еще до суда, – неожиданно прорезалась Шишка.

Виттенгер высказался в том смысле, что, действительно, не плохо бы перекусить. Катя позвонила в ресторан, и я слышал, как она попросила поскорее прислать сэндвичей, печенья и кофе.