– Декаданс появился в середине двадцатых в Париже. Женская косметика и зеркала, бахрома на дамских сумочках и керамика, архитектура, бронза и драгоценности. – Лицо Скамвея светилось энтузиазмом, почти вдохновением. – Декаданс на парижской выставке. Лаликью, Маллей Стивенс, Деснай, Боне и другие. Это подлинный Деснай, – любовно сказал он, показывая Эйхорду кусок серебра. – Разве не потрясает?

– Действительно производит впечатление.

– Вы чувствуете его силу?

– Прямо древнегреческий храм или здание городского радиомюзикхолла.

– Похоже, – улыбнулся хозяин. – Это родилось из кубизма, взгляните. Одна из знаменитых вещиц Браке. Старина Пабло посеял хорошие семена. Кубисты создали великолепные вещи, но потом их искусство отяжелело, утратило теплоту, ушло в геометрические построения. Форма стала самоцелью. Преувеличенно прямые линии, углы, плоскости. Стрелы молний, овалы, части прямоугольников и восьмиугольников, пирамиды, серебро, яркие пятна и солнечные блики. Призмы кубистов, примитивизм ацтеков, египетские пирамиды, мистические тайны скарабеев, таинственные образы богов Солнца, – я люблю все это. – Он повернулся к освещенной стеклянной витрине. – Мои дети, – прошептал он с благоговением.

– Великолепно. – Эйхорд предпочел был вернуться к современности, но собеседник не унимался.

– Моя футуристическая Розевилла, – указал Скамвей в окно на скульптуру очень красивой женщины у бассейна. Он говорил так, как говорят с новым деловым партнером. – Это моя жена.

– Как это?

– Розевилла Поттера. – Его голос упал почти до шепота. – Футуризм. Американские денежные мешки способны убить, чтобы заполучить такую. А вот это три изумительные вазы. Черная – самое фаллическое футуристическое произведение из всего созданного.

– Да а!

– Я продал бесценную коллекцию фаллических произведений майя и Перу за одну эту вазу, но мог бы отдать за нее и больше.

– А что это? – спросил Эйхорд и указал на стол.

– Где? – человеку в кресле пришлось оторваться от витрины и взглянуть в направлении взгляда собеседника.

– А, это. Ерундовая вещь, барахло. Я привез эту штуковину из Лос Анджелеса для смеха.

– Это обломок металлической скульптуры?

– Нет, – улыбнулся мужчина. Он подъехал к круглому хромированному предмету, что то сделал с ним, и зазвучала музыка.

– Это радио, – снова рассмеялся он.

– Теперь догадываюсь.

– Мерзость, конечно. Если это и имеет отношение к искусству, то только как его отбросы. Но я все коллекционирую.

Эйхорд буквально физически ощущал силу собеседника, его скрытую мощь. Его мучила мысль: может ли Алан Скамвей встать и пойти? Не кричать же «пожар!». Придется потихоньку полегоньку сужать вокруг него кольцо в надежде, что он до срока не упакует свое кресло и не рванет куда нибудь в Норвегию.

– Еще вопрос, если можно. Кто то упоминал, что у вас есть личный секретарь. – Он смотрел вниз, не желая видеть, как взлетают брови Скамвея, а глаза мечут молнии, стараясь привести Эйхорда в замешательство. – Она живет здесь? Я буду крайне признателен, если вы разрешите задать ей пару вопросов, уж раз я пришел.

– Она живет здесь? – передразнил Скамвей.

Эйхорд мило улыбался, пока Скамвей хохотал во все горло, а потом крикнул на весь дом:

– Ники! – и добавил иронически: – Похоже, ее здесь нет.

– Она живет с вами?

– Мы снимаем квартиру, – ответил Скамвей. – Вам что нибудь еще нужно? – Скамвей вглядывался в глянцевую глубину черной вазы в виде фаллоса.

Эйхорд машинально отметил промелькнувшую мысль и чуть не спросил Большого Эла из Норвегии: «Эй, Алан, это и есть твой футуристический фьорд?»

Северный Бакхед

Сегодня, сидя в гостиной, папаша очень сильно налакался, а в таком состоянии становился непредсказуем.