«Терпение, Мэри».

С глубоким вдохом пихаю губную помаду глубже в карман и, вытащив секретные бумажонки Кэти, сажусь на пластиковую крышку унитаза. Стягиваю резинку, разворачиваю трубку и читаю. Первый листок – отвратительная любовная переписка между Кэти и папой. Я бы почку отдала, чтобы это развидеть. Привстав, поднимаю сиденье и бросаю гадость в унитаз. Следующие шесть страниц – тоже письма, но совсем не похожие на первое и написанные очень знакомым почерком.

Кэти.

Ответ на твое последнее письмо – нет.

Кроме того, пожалуйста, не делай вид, будто я не справляюсь. Как дела у Мэри в новой школе?

Передай ее отцу, что я спрашивала.

Ив.

• • • • • • • • • • • • • • • • • • • •

Кэти.

В моей комнате нет телевизора. По-моему, так не должно быть. Разузнаешь, что там и как?

Меня здесь никто не слушает. И да, я в курсе, что перед улучшениями всегда становится хуже. Это ведь я больна.

И.

• • • • • • • • • • • • • • • • • • • •

Кэти.

Это чертовы люди не хотят слушать. Ты звонила насчет телика?

И.

• • • • • • • • • • • • • • • • • • • •

Кэти.

Мне лучше. Пожалуйста, поговори с Барри о стратегии выхода.

И.

• • • • • • • • • • • • • • • • • • • •

Кэти.

Серьезно, я здесь умру.

Прошу, помоги.

И.

Шестое и последнее письмо – беспорядочные каракули, без приветствия и подписи. Перечитываю его раз десять.

«ПОДУМАЙ ЧТО БУДЕТ ЛУЧШЕ ДЛЯ НЕЕ.

ПОЖАЛУЙСТА, ИЗМЕНИ РЕШЕНИЕ».

Каждая капля Мим-крови бросается мне в голову, окружает мозг крошечными тромбоцитами и сжимает его. Не могу дышать. Не могу думать.

Не могу.

У мамы рак. Груди, легких, печени – неважно. А может, тиф. Люди вообще им сейчас болеют? Не уверена. Она легко могла подцепить какой-нибудь смертельный птичий грипп. Ну, в смысле, это ж сраные птицы! Они могут добраться куда угодно. Впрочем нет, это глупо. Или не глупо, но явно попало бы в новости. Я бы узнала. Все же главный подозреваемый – рак. Им вечно все болеют. Но зачем из всех людей в мире обращаться за помощью к Кэти?

Правая рука практически по собственной воле сжимается в кулак, сминая первые пять писем в плотный снежный ком. Я встаю и поднимаю пластиковую крышку. Любовное письмо опустилось на дно – метафора на вес золота. Я бросаю туда же эпистолярный снежок и нажимаю на кнопку смыва. Затем поворачиваюсь к зеркалу, стираю с поверхности грязь и смотрю на свое отражение. Худосочное. Как палочный человечек.

Долбаная Кэти!

До того как мамин телефон отключили, я звонила раз в день. Кэти сказала, что, наверное, не стоит. Мол, я должна дать маме немного личного пространства, будто речь о симпатичном парне или типа того.

Сжимаю этот последний листок в руке, точно боевой снаряд, и вдруг меня озаряет. А что, если Кэти прятала и другие письма? Мама уехала три месяца назад. Первые два (плюс еще немного) я получала по письму в неделю, а три недели назад связь оборвалась.