Таня горько плакала. Одна из шальных пуль продырявила ей плечо. Всюду была кровь: на стене, на подушке и сочилась сквозь пальцы руки, которой она прижала рану.

Прежде чем ею заняться, Губин позвонил по телефону и вызвал подмогу.

– Врача захватите, Савву Спицына, – сказал он в трубку и назвал адрес.

Таня опрокинулась на спину и тихонько выла. В глазах такая мука, точно ее четвертовали.

– Миша, скажи по правде, я умираю?

Губин разорвал на ней блузку и обнажил плечо. Чтобы не слишком дергалась, попутно влепил пару легких оплеух. По первому впечатлению рана была неопасная, сквозная, но с избытком крови. Пуля вошла чуть ниже ключицы и вышла над лопаткой.

– Где бинты, йод?

– Миша, ты любишь меня?

– Заткнись, идиотка! Где аптечка?

– В ванной, на полочке.

Смуглоликий вернулся за вторым подранком. Был весь в поту, словно из парилки.

– Тебя как зовут? – спросил Губин.

– Измаил.

– На кого пашете?

– Ни на кого. Мы сами по себе. Подряжаемся по вызову.

– Кто главарь?

– Ты не знаешь. Мы все иногородние.

– Фамилия, кличка?!

Измаил сделал попытку замкнуться в себе, но, встретив Мишин взгляд, не посмел уклониться от ответа:

– Федя Босх, из Балашихи.

– Все, свободен. Эх, Измаил, поставь свечку своему Богу.

– Я уже понял. Пушку можно забрать?

– Оставь здесь.

Второго бойца Измаил тем же манером, за ноги, выволок из квартиры, и Губин запер за ним дверь. Потом с бинтами и йодом вернулся к Тане.

– Не надо, Миша, не трогай меня. Хочу умереть.

– Это не тебе решать. Ну-ка сядь прямо. И не корчи рожи, терпи.

Пока промывал рану теплой водой, заливал йодом и заклеивал пластырем, она не издала ни звука. Он обращался с ней, как с куклой, поворачивал и мял безжалостно, и наконец на ее губах проступила бледная улыбка, – Все-таки я тебе угодила, да, Мишенька?

– Чем угодила?

– Страданием своим, чем же еще?

– Это не страдания, это царапины. Все страдания у тебя впереди.

– Что-нибудь особенное для меня придумал, родной мой?

– Зачем устроила это похабище? Чего хотела добиться?

– Дай вон ту коробочку, коричневую, пожалуйста!

Он дал ей коробочку. В ней лежали искусно свернутые пухленькие "косячки". Один она закурила, жадно затянувшись.

– Хочешь? Хорошая "травка". Совершенно безвредная.

Взгляд ее прояснился, вдруг она захихикала, заерзала.

– Ты чего?

– Эти-то, нарвались. Сволочи! Еще аванс требовали, представляешь? Я ведь знала, что погорят, знала! Хрен вам в глотку, говорю, а не аванс. А этот-то, этот, Измаил…

Губин забрал у нее "косячок", аккуратно притушил, спрятал в коробочку, а коробочку убрал в тумбочку и тумбочку запер на ключ. Таня следила за ним, склонив голову набок.

– Ты спросил, чего я хочу добиться? Ты сам чего от меня хочешь? Только не ври, ладно? Тебя поршень выдает.

– Я не могу тебя полюбить.

– Почему?

– Ты извращенка, в тебе нет души.

– Врешь! – завопила Таня. – У меня есть душа. Вчера не было, зато сегодня есть. Послушай, как плачет!

Иди сюда, негодяй! Обними меня.

Возможно, Губин так бы и сделал, но в дверь позвонили. Приехал Савва Спицын, философ и врач.

– Что случилось? – спросил с порога недружелюбно, заранее морщась.

– Девку одну подстрелили, – сказал Губин.