|
"Миша, это ты или не ты?" – спросила Таня осторожно. Да и чего было спрашивать, когда и так ясно видно, что это не Губин, а убиенный ею хачик. Но Боже мой – в каком виде! Растелешенный, бодрый, счастливый. Как же, отомстил, подстерег беззащитную, выстудил ложкой череп, теперь сверчок на свободе колотится как бешеный от уха к уху, от затылка к глазам. "Миша, Миша! – стонала Таня, силясь прогнать мучителя. – Помоги, Мишенька!"
Губин действительно пришел и помог, как всегда приходил в тяжкую минуту. Сел на кровать в нормальном обличье, опустил прохладную руку на лоб. Еще в комнату прибежали сиделка Калерия Ивановна и насмешливый доктор по имени Савва. – Чего с ней делать? – поинтересовался Губин у доктора. – Она совсем пустая. Одна оболочка. – Надо бы в морг переправить, – ответил доктор озабоченно. – Вскрыть бы надо. Поглядеть, чего внутри. – Чего там глядеть, – возразил Губин. – Солитер у ней в кишках. Вон головка изо рта торчит. Калерия Ивановна переполошилась: – Именно в морг, именно в морг. Не нами заведено. Все же живая душа. – Какая душа, опомнись, Калерия! – одернул ее доктор. – Погляди, это же гадюка лесная. Будучи гадюкой, Таня обвилась вокруг губинской руки. – Голубчик, миленький! Не отдавай в морг. Положи за пазуху. Губин, хотя и поморщился, не бросил в беде: смял в комок и сунул в карман. В кармане было хорошо, тепло, темно и сверху продувало. Но не успела Таня отдышаться, отдохнуть – другая напасть. Неугомонная Калерия Ивановна кинулась со шприцем. Метила, видно, в плечо, а попала в глаз. Таня сидела в кармане, ослепленная, как циклоп в пещере, и горько хныкала. – Ну чего ревешь, чего? – усовестил Миша Губин, который опять сидел на кровати у нее в ногах. – Реветь надо было раньше, когда к Елизару нанималась. – Ты почем знаешь, что нанималась? – Сам звонил, упредил. Такой добрый человек. Сказал: остерегайся – это смерть твоя. Таня не поверила: – Врешь, Мишка! Зачем ему звонить? Он мне денежек за тебя дал. – Не за меня, за Алешку. И сколько, если не секрет? Договорить не успели, хотя разговор склонялся к ласковому примирению. Уже из дверей спешили Савва с сиделкой Калерией и в руках растопыривали огромный полотняный мешок, в каких грузят картошку. – Заходи сбоку, сбоку заходи! – командовал доктор. – Сперва голову, потом ноги. Что не поместится – отчекрыжим. Миша, тащи пилу! Мешок попался безразмерный, она легко упряталась в нем целиком, да помешала оказия: на дне открылась дырка, и Танина голова просунулась наружу. Тут уж все, кто с ней занимался, пришли в игривое настроение. Кто-то ухватил за уши, кто-то потянул, а Губин самолично приладил пилу. – Ну и ладушки, – обрадовался он, – теперь-то укоротим до нужного размера. Пилил Губин сосредоточенно, ритмично, чуть пониже загривка – и это очень возбуждало. "Вжик-вжик! Вжик-вжик!" – поскрипывало железо в умелых руках, аккуратно расчленяя хрящики и сухожилия. И вдруг наступило утро, когда все видения растаяли. Комната покачнулась, и мебель встала на привычные места. Солнечный свет томился в занавесках. У Калерии Ивановны, дремлющей в кресле, было утомленное обыкновенное лицо пожилой женщины. – Где Миша? – спросила Таня. Видно, она столько раз, задавала этот вопрос, что Калория Ивановна не смогла сразу понять: бредит или нет. По губам скользнула тревожная гримаска. Чтобы ее успокоить, Француженка добавила: – Черт с ним, с этим Мишкой! Дайте лучше чаю. – Хочешь кушать? – Еще как! Женщина поправила одеяло, потрогала лоб: – Ну и слава Богу! Какая тебя всю ночь лихоманка била. |
