Наконец все церковники, кроме самого Ршавы, отреклись от идеи о том, что Скотос сильнее или может быть сильнее Фоса. Созомен взглянул на Ршаву с кафедры.

— Святейший отец, я взываю к вам: вернитесь к истинной и ортодоксальной вере, — проговорил вселенский патриарх, с мольбой протянув к нему руки. — Вернитесь к свету, ибо он есть ваш истинный дом. Молю вас, склоните гордую голову и согласитесь с собравшимися здесь священнослужителями.

Склонять гордую голову Ршава собирался меньше всего. Более того, после поражения у него стало больше гордости, чем в то время, когда он все еще надеялся на триумф.

— Свет проиграл, — заявил он. — Тьма накрывает лик мира. А вы, кто не видит этого, лишены глаз.

— Анафема!

— Ересь!

— Отлучить его!

Созомен опять воздел руки, и вновь ему понадобилось какое-то время, чтобы добиться тишины. Как только она наступила, он произнес мрачным, даже печальным тоном:

— Те, кто не отречется, должны быть осуждены. Вы понимаете это, святейший отец?

Ршава желчно рассмеялся:

— У этого синода нет власти приговорить меня. Вы сами себя приговорили как безумцы, слепцы и дураки. Те, кто не увидит истины в этой жизни, наверняка познают ее в следующей, и я желаю вам насладиться ею.

Поднявшийся в ответ рев прозвучал музыкой в его ушах. Ршава указал пальцем на толпу священнослужителей, намереваясь немедленно послать в следующую жизнь как можно больше из них. Если пример Аркадия их ничему не научил, то этот научит.

…Но Ршава не получил шанса выкрикнуть проклятие. За время долгого и опасного путешествия в столицу он несколько раз думал о монахах, которые влияли на решения синода с помощью дубинок. Он не обратил особого внимания на стоявшего у него за спиной монаха; для Ршавы это был всего лишь слепец из толпы таких же. Однако монах не был слепцом, и видел он более чем хорошо, для того чтобы пустить дубинку в ход.

В глазах Ршавы вспыхнули звезды. Он застонал, или подумал, что застонал. Потом звезды погасли, и его втянула кружащаяся воронка мрака.

Это не Мост Разделителя. Сперва это было все, что Ршава знал наверняка. Он думал, что мертв, но все же не был до конца уверен. Но чем бы ни оказалось это место, здесь было темно и очень холодно.

— А, мой друг, мой ученик. Добро пожаловать. Я не ожидал увидеть тебя так скоро, — медленно произнес низкий голос. Если голос мог быть темным и ледяным, то этот был как раз таким.

— Где… где я?

Думать о льде абстрактно — это одно. Жить в нем, ощущать его, знать о нем — нечто совсем иное. Но если Ршава в аду Скотоса, почему он не помнит, как падал с Моста? Ведь он обязательно должен был пройти по Мосту, прежде чем встретить… это.

— А ты как думаешь?

— Это… наверняка лед, — произнес Ршава, собрав все свое мужество. Храбрость воистину оказалась слабым утешением.

— Что ж, если это так, готов ли ты насладиться им?

— Насладиться им?.. — Уж не ослышался ли он? Как может он или кто угодно наслаждаться вечными пытками, вечным наказанием?

— Ты все еще принадлежишь миру, хотя и находишься не совсем там. Возвращайся, если хочешь, чтобы работать на меня. Ты можешь хорошо мне послужить и продлить свою жизнь настолько, насколько простой смертный не смеет и мечтать. Или можешь остаться в этих владениях навсегда. Выбирать тебе, и только тебе.

Душа Ршавы уже начала съеживаться от мрака и холода. А нет ли у него другого выбора — вернуться, но к свету и теплу? Но едва эта мысль начала зарождаться в его сознании, как вокруг и внутри него раскатился оглушительный хохот. Эту мысль голос счел воистину смешной — и душа Ршавы еще больше сжалась.