Как и многое другое в жизни Видесса, предание анафеме и отлучение от церкви имели особую церемонию. Чтобы вывести Ршаву из камеры, охранники явились с поддержкой из нескольких магов. Ему хотелось проклясть их всех, однако он снова передумал. Вряд ли он сможет убить всех — а смысл имел только такой результат. Если они желают провести церемонию, в которой он будет играть главную роль, — пусть попробуют. Он все еще полагал, что сможет отомстить им и позже.

Сейчас они были слишком насторожены, словно выводили из клетки льва.

— Не делай глупостей, священник, иначе проживешь так мало, что не успеешь об этом пожалеть! — рявкнул один из охранников, осторожно снимая замок с железной двери в решетке.

— Выхожу, — сказал Ршава. — Священники, прелаты и патриарх совершили ошибку, приговорив меня.

— Один из вас сказал «да». Все остальные сказали «нет», — ответил охранник. — Полагаю, это окончательно решило вопрос.

Ршава покачал головой:

— Не важно, сколько людей ошибается. Гораздо важнее, сколько знает истину. А я знаю истину. И ты правильно сделаешь, если запомнишь это и узнаешь истину от меня.

— Нет уж, спасибо. Я лучше рискну ошибиться со всеми остальными. — Охранник рассмеялся. Он вообразил себя остряком, но, по мнению Ршавы, переценил свои способности в несколько раз.

— Значит, ты еще больший дурак, чем полагаешь.

— Не меня предают анафеме. Не меня отлучают от церкви. Тебя прокляли, и проклятым ты останешься. А теперь пошевеливайся, несвятой отец, или нам придется тебя тащить.

Если и не мозгов, то смелости у него хватало. Ршава не боялся проклятий от церковных иерархов. А вот то, что священники и чародеи сделают с ним после формального приговора, — совсем другое дело. Восхищаясь дерзостью охранника, Ршава последовал за ним без лишних споров.

Когда они вышли, был вечер. Это удивило Ршаву: он предполагал еще раз увидеть солнечный свет. Однако близилась ночь, и на востоке почти полная луна заливала столицу бледным сиянием. Несколько птичек сонно распевали последние за день песни. По мере того как на небе прибавлялось звезд, птицы умолкали.

Огромное здание Собора затмевало множество звезд. Оно заслоняло больший участок неба, чем Заистрийские горы, пока Ршава не приблизился к ним вплотную. Перед ним и позади него шагали люди с факелами, освещая дорогу.

— Давай пошевеливайся! — велел охранник таким тоном, каким обратился бы к опасному зверю, готовому при первой же возможности обернуться и укусить.

«А ведь я готов», — не без гордости подумал Ршава.

Факелы, толстые ароматические свечи и бесчисленные лампы с оливковым маслом освещали притвор Собора почти столь же ярко, как дневной свет. Почти. Дневной свет происходил только из одного источника — солнца. Сейчас же все эти лампы, факелы и свечи отбрасывали на стены миллионы теней, которые плясали, трепетали, извивались и накладывались друг на друга. Свет был ярким, но не дневным.

— Пошевеливайся! — вновь услышал Ршава и повиновался.

Путь из притвора в сам Собор оказался переходом от света к почти полной темноте. Возле алтаря горело шесть больших восковых свечей, здесь и там зажигая искорки отражений на мозаике купола. Но свечи, независимо от их размера, никак не могли осветить огромное пространство под этим куполом.

Огоньки те же свечей бросали золотые искорки на богатое одеяние вселенского патриарха. Когда Созомен призвал собравшихся к порядку, в его голосе все еще звучала печаль: он не хотел приговаривать Ршаву.