Ршава взглянул на Ингегерд. Она смеялась не меньше стоявших вокруг видессиан и неожиданно для Ршавы поймала его взгляд.

— Халогаи действительно так ведут себя, когда напиваются, — сказала она, — и они действительно напиваются.

— И ты это признаёшь?

— А зачем же мне отрицать правду? Но обычно мы при этом не такие смешные.

Следующая группа изобразила эпарха Зауца напыщенным дураком. Зауц поступил так, как ему оставалось: хохотал вдвое громче всех остальных.

В любой день года, кроме одного, высмеивание прелата стало бы делом не менее рискованным, чем оскорбление эпарха. В день зимнего солнцестояния правила менялись. Нет — в этот день все правила отменялись! Труппа мимов, сменившая тех, кто издевался над Зауцем, высмеяла Ршаву. Представлявший его мужчина был облачен в голубое одеяние, лысина заменила миму тонзуру. На голове у него красовалась небольшая золотистая — скорее всего, из полированной бронзы — корона, напоминающая всем о родстве прелата с императором.

Лицо у псевдо-Ршавы было постоянно нахмуренным, причем эту хмурость явно усилили гримом, чтобы ее было видно на расстоянии. Он не одобрял все, что видел: от продавца колбасы до красивой девушки. И еще он произносил обличительную — безмолвную, разумеется, — проповедь с кафедры. Судя по тому, как мим постоянно указывал на свою корону, а время о времени даже снимал и стучал ею по кафедре, обличал он Стилиана.

Метод Зауца подходил и Ршаве. Подобно эпарху, он громко смеялся. Он поступал так уже много лет — с первого раза, когда его изобразили мимы. Те, кто ведет общественную жизнь, должны обладать толстокожестью или хотя бы демонстрировать ее. Тех, кто на такое не способен, преследуют весь год, а не только в день зимнего солнцестояния. Видессиане подобны волкам. Почуяв запах крови, они травят жертву без отдыха и жалости.

Ршава вновь украдкой взглянул на Ингегерд. Возможно, он надеялся, что она с неодобрением будет глядеть, как высмеивают священника… Надеяться-то он мог, но был обречен на разочарование. Глядя на мрачного мима в короне, женщина потешалась не меньше, чем при виде карикатурного Зауца. Трудно смеяться, когда хочется скрежетать зубами, но Ршаве это все же удалось.

Когда мимы покинули площадь, он аплодировал и радостно кричал. Если он аплодировал и кричал из-за того, что они уходят… что ж, это его дело. Никто не узнает. Во всяком случае, никто не докажет, а это самое главное.

Само собой, в праздничный день легкой добычей становилось всё и всякий. Следующая группа мимов была огромной и включала не одного, а сразу двоих мужчин в императорском облачении. Каждый шагал во главе своей армии мужчин в доспехах; некоторые были старые и ржавые, а остальные кое-как смастерены для представления из листов жести.

Ршава быстро заметил, что соперников-автократоров играют близнецы. Они вышли перед армиями, чтобы сразиться. Каким-то образом схватка превратилась в танец. Каждый из автократоров вернулся к одной из армий. Но вот к той ли, с которой он пришел? Уж не поменялись ли они армиями? А имело ли это значение?

Не было ли целью всей пантомимы задать этот вопрос?

Похоже, большинство людей на площади думали именно так. Они одобрительно взревели. Некоторые бросали актерам монеты. Ршава не раз заметил, как в воздухе блеснули золотые. Или кто-то из празднующих так напился, что уже не соображал, что делает, или же люди прекрасно знали, что делают, и действительно ненавидели гражданскую войну.

Прелат решил было, что это представление последнее, но ошибся. Вышли шесть человек, встали в круг и взялись за руки, изображая стены Скопенцаны. Двое других внутри круга подсказывали, что это именно Скопенцана: у одного на голове торчала картонная модель храма, а у второго — резиденции эпарха.