Изменить размер шрифта - +
Агги! Агги! Леди убежала! Открой дверь. Я должна найти Леди. Я должна ее найти. Она пугается.

Она повернулась и подошла к окну. Оно было закрыто и заперто на задвижку. Она подтащила кресло, встала на него и дернула задвижку. Задвижка плохо поддавалась, и пальцам было больно. Задвижка сдвинулась, и Милли, подцепив нижнюю раму за металлические скобы, медленно подняла ее. В этот вечер рама показалась ей намного тяжелее, чем раньше, когда она в последний раз открывала ее, чтобы потрясти ветки глицинии.

В лицо ей пахнул холодный ветер, и она задрожала от холода. Она вернулась к кровати, взяла свой шерстяной халат, надела, снова подошла к окну и глянула вниз. По террасе под ней быстро двигался белый комочек. Высунувшись в окно, она позвала Леди.

— Леди! Леди! Вернись! Вернись!

Но Леди исчезла за углом дома. Ой, что же это будет! Если она попадет в лес, она ведь может добежать и до дороги, а им не велят выходить на дорогу. Она же говорила ей, что нельзя бегать к дороге. Ах, Леди, Леди…

Милли еще больше высунулась из окна и схватилась за толстую сучковатую ветку глицинии. Она еще ни разу не спускалась по ней на землю, но много раз думала, как это сделать, а теперь, когда дверь заперта, она не видит другого пути выбраться из комнаты, как только через окно.

Она встала коленками на широкий подоконник, потянулась к крепкому старому ростку, крепко въевшемуся множеством щупалец в камень сбоку от окна, и, вцепившись в него обеими руками, встала ногой на большую ветку. И засмеялась. Так легко, как на лестнице! Теперь она висела, держась обеими руками, на главном стволе глицинии, а правой ногой искала опору. Найдя ее, она начала спускаться, и, пока она висела в воздухе, все мысли о собачке улетучились из ее головы. Как ей было хорошо. Она как будто летела. Она знала, что в один прекрасный день полетит. Она никому не скажет, что умеет летать, даже Агги, потому что Агги забеспокоится и насовсем закроет окно. Когда Милли спустилась уже до середины, пола халата зацепилась за ветку, и ей пришлось отпустить глицинию одной рукой, чтобы высвободить халат. Ей стало весело. Какое увлекательное приключение! Ночной воздух шевелил волосы, и она чувствовала себя такой легкой, такой свежей. Как ей хотелось вечно висеть здесь. Но как же Леди? Ах, да, вот зачем она слезает, за Леди.

Когда ее ноги коснулись земли, Милли постояла, глядя на небо, где-то ярко светила луна, но за облаками ее не видно. А вот облака такие легкие… Все такое легкое, ее ноги такие легкие. Она побежала в направлении, где приметила собаку, и скоро, завернув за угол, увидела ее. Собачка обнюхивала дождевую бочку, и Милли ласково позвала:

— Леди! Леди! Какая ты озорница. Да, да, ты озорница.

Собачка не двинулась, и Милли подхватила ее на руки, а та стала лизать ее лицо и ластиться к ней, и Милли сказала:

— Ты совсем замерзла. Ты простудишься. Мы должны вернуться в дом. Ты очень, очень большая озорница.

Она направилась к двери, которая вела к задней лестнице и которой пользовались редко. Она, как и все остальные двери в доме, никогда не запиралась. На лестнице было темно, и Милли пришлось пробираться на ощупь. После лестничной площадки начинался длинный коридор, заканчивавшийся небольшой прихожей, откуда можно было пройти в самый конец галереи, продолжавшейся до северного крыла. Вдруг Милли услышала на лестничной площадке возбужденные голоса Пегги и Руфи и, открыв дверь, тут же снова ее затворила. Они рассердятся на нее и пожалуются Агги, и Агги будет ее ругать. Лучше подождать, пока они не уйдут.

В окно лестничной площадки проникал бледный свет, Милли подошла к окну, села на узенький подоконник и стала ждать, не переставая выговаривать пуделю.

В кухне больной мозг Дейва Уотерза диктовал ему свою волю: если он будет вести себя неосторожно, если он не будет держаться умно, ему не дадут выполнить задуманное, поэтому, увидев направляющуюся к нему дочь, он заговорил с ней таким спокойным и ровным голосом, что у них пропали все подозрения:

— Давайте обсудим все здраво и разумно.

Быстрый переход