— Ну не испугался, так не испугался, — сказал он и отдал команду оператору. — Давай, включай запись, — тот что-то нажал на камере. — Старший оперативный уполномоченный Госнаркоконтроля Новиков. Покажите, что у вас в карманах.

Тут до меня дошло, и я счастливо рассмеялся ему в лицо.

— Ничего у меня в карманах нет, старший оперативный уполномоченный Госнаркоконтроля Новиков! — крикнул я. — Ничего! Слышите! Барыга больше не торгует!

— Вот этот карман продемонстрируйте, — кивнул он на левую полу моей весенней куртки.

Я с той же самоуверенной улыбкой полез в карман, схватился за подкладку и вывернул ее. Из кармана что-то вывалилось и покатилось прямо под ноги оператору. Бумажный сверток, на котором проступали буквы, отпечатанные на казенном принтере.

— Снимай, снимай, — приказал Новиков. — Крупным планом, — и спросил у меня: — Что это, гражданин?

— Это, блядь, сверток, который вы мне подкинули! — закричал я в камеру. — Вы слышите? — Я пытался докричаться до кого-то, будто с камеры запись попадала в прямой эфир на YouTube, — они мне этот сверток подбросили!

Нет, ну правда. Брать торчка с большим стажем и подкидывать ему стафф? Где логика? А Новиков объяснял, с брезгливой косой улыбочкой:

— Что тебе подкинули, наркот? Первая же экспертиза подтвердит, что ты постоянный потреблятор.

— Это не мое! Не мое! — продолжал реветь я.

— И что делать? — спросил оператор, опустив свой инструмент.

— Да нормально все, — махнул рукой Новиков. — Пускай с ним теперь следак нянчится.

От души, с размаху, с наслаждением, он так засветил мне по печени, что меня согнуло пополам. Я упал на колени, а он схватил меня за шиворот и потянул к машине, приговаривая:

— Долго мы тебя, гандон, пасли.

В «Опеле» я оказался между двумя мосластыми бугаями, Новиков сел впереди, «видеолюбитель» — за руль. Когда мы тронулись, тот, который прижимал меня своими толстыми коленями слева, заговорил:

— И, короче, тогда другой наркоман посмотрел на эту таксу и говорит: «Какая-то странная у тебя собака».

Я понял, что он продолжает рассказывать анекдот, который начал перед моим задержанием. Может, они и замешкались на секунду, дав мне заметить «Опель», исключительно потому, что хотели дослушать анекдот.

— «Почему странная»? — тогда спрашивает первый наркот. «Ну, какие-то у нее ноги короткие», — отвечает второй. Тогда первый, внимательно осмотрев таксу, говорит: «Ну до земли же достают!».

Оперативники заржали. Мысль о том, что для кого-то мое задержание может быть настолько будничным делом, что после этого они продолжают неоконченный анекдот, внесла существенные коррективы в мою картину мира. Кроме того, я понял, что для этих людей я — что-то вроде свиньи, которую везут на ярмарку. От нечего делать можно и со свиньей, и с кошкой завести разговор.

Мы подъехали к белым стенам СИЗО, ворота открылись, запуская нас внутрь. Этого не видно из-за высокого забора с колючей проволокой, когда смотришь снаружи, но тут, внутри, каждый кирпичик здания, каждое зарешеченное окно было пропитано таким концентрированным рассолом человеческого горя, что становилось тоскливо. Стены и решетки — вот все, что я обречен видеть ближайшие десять лет.

Вы помните Мишеля Фуко, который в своем «Надзирать и наказывать» описывал закат эпохи угнетения человеческого тела в тюрьме, говоря о том, что государство после отказа от публичных казней карает исключительно символическим обездвиживанием.