— У тебя тоже двести шестьдесят четвертая? — спросил я у «философа».

Спрашивать, как его зовут мне показалось бессмысленным, потому что я про себя уже назвал его Философом.

— Конечно! И этот, — он кивнул на человека, который лежал без движения, — тоже она. Для торчков — особые камеры. Чтобы нормальных подследственных лингвистическим СПИДом не заразили.

— И давно ты тут? — спросил я.

— Девять месяцев, — он удобно вытянулся на нарах.

Нары представляли собой металлический каркас, на который была натянута сетка. Сверху — тонкое покрывало. А мне грезилось что-то о матрасах. У Рубанова зеки при переводе из камеры в камеру всегда держат в руках свои матрасы. А тут — голыми ребрами фактически на железе. Я удивился:

— Ничего себе. Девять месяцев?

— Так а куда спешить? Это же даже хорошо. На следствии — день за два. Да и они не спешат. Суды нормальными людьми занимаются. А мы отбросы общества, — Философ оголил пустые десны в улыбке.

— А это кто? — я кивнул на обездвиженного.

— Это Петрович! — мой собеседник соскочил с нар и откинул одеяло, которым был накрыт обездвиженный.

Человек лежал ровно, лицом вверх, с закрытыми глазами. Он был в трусах. Все его тело было фиолетовым от кровоподтеков. Он весь поблескивал в электрическом свете, будто был залит лаком. Присмотревшись, я понял, что он замотан скотчем, будто египетская мумия. География пятен на теле Петровича заставила волосы на моей голове зашевелиться. Ощущение условного уюта, обжитости этого места исчезло.

— Почему он в скотче? — спросил я.

Спрашивать, почему он весь фиолетовый, нужды не было. Это было понятно и так.

— Да конвоиры обмотали. Раздели для личного досмотра, потом руки на наручники, за спину, и все тело — в скотч.

— А что он такое сделал?

Этот вопрос был принципиально важен. Потому что он как бы поворачивал ситуацию в то русло, что для того, чтобы тебя таким вот образом отмудохали, надо все-таки что-то особенное сделать. Мысль о том, что Петровича избили ни за что — так, удовольствия ради, была невыносимой. Над Диогеном можно насмехаться, но бить его не надо.

— Да телефон в жопу засунул перед досмотром. Думал, умнее всех.

— А зачем ему телефон в жопе? — каждая его реплика вызывала у меня новые и новые вопросы.

— Не, в жопе он совсем не нужен, — объяснял Философ. — Но если его оттуда достать, можно позвонить родным. Или продать право позвонить другим подследственным. В СИЗО телефон — очень важная вещь. Потому что один звонок свидетелю может спасти ситуацию.

— И что? — мне все еще не было понятно произошедшее.

— Ну что, они его на рентген, телефон увидели, руки в наручники, за спину, а все тело — в скотч.

Я все еще чувствовал себя полным олигофреном. А ведь у меня блестящее образование, полученное в престижных вузах Китая.

— Слушай! Все равно не понимаю. А зачем все тело скотчем обматывать?

— Ну как, — удивился Философ, — чтобы руками не закрывался, когда будут бить. Разве не понятно?

Действительно, разве такое может быть непонятным? Волосы снова зашевелились у меня на голове. Я прилег на нары и закрыл глаза. Признаюсь honestly, мне было страшно. Я поднялся выше и, опершись на локоть, снова обратился к сокамернику.

— Слушай, а чего ты скотч не снимешь?

— Ну как чего? — он почесал голову. — Петровича вчера принесли. С тех пор не очухался. Видишь, бурый весь, губы синие.