— Ну?

Элоиза сидела напротив меня. На этот раз — реальная, а не привидевшаяся во сне или грезах. Она была такая реальная, что до нее можно было бы дотронуться. Если бы я был уверен, что после этого меня не казнят за оскорбление четыреста тридцать восьмой.

— Ну и, Сергей? Где тут слово?

— Я думал… Что «прадвесні»… Это логично. Сначала говорится про «любовь», а потом «полымя прадвесні», которое могло бы гореть «зырчэй», чем их любовь. Можно допустить, что «прадвесне» — что-то между «любоўю» и «каханнем», разве не так?

— Дурак! — она рассмеялась. — Какой же дурак!

Посмотрела мне прямо в душу с таким шутливым выражением лица, будто решая, продолжать ли издеваться надо мной или, может, объяснить. В такие моменты она напоминала игривую кошечку — каждая черточка ее лица источала дурашливость. Я не представляю, как такой человек мог руководить крупной и полностью законспирированной боевой организацией.

— Сергей. Прадвесне — это слово, которое означает время, предшествующее весне.

— И что, есть специальное слово для этого времени?

— Наши предки так ждали тепла, что выдумали особое слово для обозначения этой поры. Когда снег уже почернел, земля под ним проснулась, но вода в лужах еще не оттаяла. Потому что все еще зима.

— Вот оно, значит, как, — я вздохнул.

— Но видишь, в этом весь Дубовка. Чтобы заполнять безэквивалентной лексикой даже перевод Шекспира. Потому мы именно за ним и охотились. Это все? Это все, что ты вспомнил?

— Нет, ну почему все? — я наморщил лоб, имитируя серьезную умственную деятельность.

На этот раз меня привезли к ней после первого короткого сигнала: «Готов встретиться. Есть версии». За мной заехал не обычный китаец с заученной фразой «сыредуте за мной», а беларус из числа приближенных Элоизы, которыми командует лично Сварог.

— Так что еще? Выкладывай! — не терпелось ей.

— Есть еще вариант — «змуста».

— Змуста? — она нахмурилась. — Что-то странное. А в каком контексте?

— Ну, там так: «Калі мне ў сэрцы месца не стае, а захапленне змусту прынясе».

Она выхватила pad и записала слово. Я заметил, что ее щеки от азарта и волнения порозовели. Да, мова интересовала ее значительно больше, чем я. И это нормально. Просто я слишком сентиментальный.

— Нет, не то! Потому что в этом предложении есть подлежащее, «захапленне», оно тоже означает чувство. Целиком исключено, что в такой ряд добавлено еще одно обозначение того же самого. Но слово действительно утраченное. Будем копать семантику…

— Там просто еще в одном месте оно есть. В 151-м сонете: «Каб грэшных думак ты сама не мела, адкуль бы iх дазналася душа? Пакуль не спакушае змуста цела, нiхто не мог бы плоцi спакушаць».

Элоиза пометила всю фразу. Почерк у нее был, будто у очень взволнованного каллиграфа. Но получалось красиво, как на рекламе Diesel. Стик она держала так, будто это кисточка.

— Элоиза, а можно личный вопрос?

Она подняла глаза и посмотрела на меня с удивлением. Будто словарь начал разговаривать.

— Ну, попробуй.

— Я давно хотел спросить… А как вас зовут на самом деле? Потому что Элоиза — это же псевдоним, да?

Мы сидели наедине в стандартной китайской харчевне примерно на тридцатом уровне. В таких харчевнях подают момо, чупси и чоумень. Этой владел старый китаец с круглым лицом, выдававшем в нем выходца из Тибета.